Книга Дом на Баумановской, страница 106 – Юлия Лист

Грених тут же проснулся, думая, что на них напали, выбежал из горницы, которую делил с фельдшером, едва успев накинуть свой военный китель на голые плечи и схватить револьвер. Палата была необычайно в этот час оживлена, все повставали со своих коек, кто мог ходить, подошел к сестре милосердия, чтобы глянуть, что же ее так напугало. С разметанными волосами, в одной ночной сорочке, рукав сполз с плеча, она стояла против того самого подоконника, который вчера оседлал унтер Швецов и, зажав рот руками, тихо выла.

В окне синело небо с темной полосой леса у горизонта, можно было различить белые перистые облачка, дул тихий утренний ветерок с запахом мокрого от росы сена. А унтер по-прежнему сидел на подоконнике, только как-то совершенно иначе. Да и зачем ему было являться в такую рань? Небось опять сестер милосердия по ночам приходил тискать? Но не было в его позе прежней удали, не петушился, не уселся вразвалочку, а как-то по-детски, угрюмо свесил ноги внутрь, виском притулился к косяку, будто в раздумьях. Спьяну уснул, что ли?

В предутренних сумерках Грених не заметил на его шее удавку и уж тем более не сразу углядел за его затылком наискось торчащий штык от винтовки Мосина. Сначала Константин Федорович подумал, что штыком ему проткнули шею. Но нет. Штык был продет под удавку и, как было сказано в учебнике, с силой выкручен. Труп Швецова аккуратно прислонили к косяку окна, уместив конец штыка так, чтобы не раскрутило веревки.

Грених молча подошел к Вере Гавриловне, взял ее за плечи, усадил на койку позади. Та с рыданиями плюхнулась на смятое покрывало рядом с раненым. Грених повернулся опять к окну и замер, пытаясь понять, кто мог такое сотворить со взводным. Но ничего спросонок не приходило в голову. Стоял он так перед мертвым, пялился на его лиловое от асфиксии лицо с запавшими глазами и перекошенным ртом. Швецов Савелий Илиодорович положительно был мертв – это все, что мог срезюмировать мозг в тот утренний час.

— И что же теперь делать? – спросил фельдшер, точно так же ничего не понимающий. Он сонно хлопал глазами и все никак не мог умостить на носу очки в тонкой оправе, то они криво сядут, то за ухо не зацепится дужка.

— Зовите фельдфебеля, – выдавил Грених. – Или ротного командира.

— А вы не боитесь… – тихо сказал фельдшер, бросив косой взгляд на кружок собравшихся за их спинами раненых. – Что на вас покажут? Вы с ним… не ладили.

— А это тут что такое? – спросил кто-то сзади и отвлек Грениха.

— Откуда здесь банки из-под тушеной говядины? Здесь этого не лежало.

— Не трогайте! – раздался чей-то испуганный вскрик, и перевязочный пункт первого дивизионного лазарета вдруг засветился, содрогнувшись от взрыва.

Грениху повезло стоять напротив распахнутого окна. Взрывной волной его бросило прямо на тело Швецова, и они оба вывалились за подоконник. Во всеобщей какофонии криков, стонов, треска ломающихся бревен и шипения огня Грених отчетливо услышал, как раскололся череп унтера при легком соприкосновении с обломком какого-то темного предмета, лежащего в пыли под окнами: то ли камня, то ли куска бревна, он не разглядел, успел лишь подумать, что взрыв и убийство Швецова были частью запланированной кем-то диверсии. Наваленные кучей у стены банки из-под тушеной говядины, скорее всего, были начинены взрывчаткой, или от них вели провода к импровизированной мине, сработанной из артиллерийского снаряда, спрятанной под досками пола. Кто мог так варварски нарушить Женевскую конвенцию и уничтожить перевязочный пункт, Грених подумать не успел, потому что на него посыпалась сверху горящая кровля.