Книга Дом на Баумановской, страница 122 – Юлия Лист

— Кто – «он»? Вы все-таки думаете на… п-прокурора?

— Ход конем, подставил ради мата собственного ферзя.

Фролов выдавил тяжелый вздох, озадаченно почесав макушку.

— Что нам теперь делать?

— Что делать, что делать! Понятых звать и оформлять, – разозлился Грених – из головы все не шли мысли о Швецове. Как же доказать его связь с управдомом?

Кто этот человек? Где он жил? Чем он занимался до того, как отправился на фронт? Он был призван? Или же, как и Грених, пошел добровольцем? Мог ли этот приспособленец, что сейчас занимал кабинет губпрокурора, быть атаманом Степновым? Или же эту роль за него играл кто-то другой? Сколько человек помимо Киселя, Баранова и Сацука у него были в подельниках? Не фальшивая ли у Сацука фамилия и биография? Это можно было бы выяснить из военного архива, но тогда перевязочный пункт взлетел на воздух со всеми документами.

Поздним вечером Константин Федорович сидел на полу в секционном зале Института Сербского, на одном из столов лежал готовый к вскрытию управдом. Грених не нашел ни единого внешнего подтверждения, что тот был убит. Смерть наступила от механической асфиксии вследствие сдавления шеи петлей. Имелась всего одна странгуляционная борозда, и она указывала на самоповешение. Он знал, что напрасно потратит время, копаясь во внутренностях этого человека, и уже не испытывал к нему ненависти – Сацук стал его материалом, который мог бы вывести на главного преступника, на Швецова, на его личного теперь Мориарти.

Грених сидел на полу, на колене лежал учебник по судебной медицине, взятый из квартиры Сацука, поверх него – тетрадный лист. Битый час он пытался сделать набросок лица человека, которого встречал одиннадцать лет назад, того, что спросил его, не останется ли он лысым. Затылок его был покрыт островками ожогов в темных коротко стриженных волосах. В призрачных чертах терялось что-то очень схожее с лицом прокурора. Но оно то появлялось в голове Грениха, то исчезало.

Дверь открылась, и неожиданно, словно джинн из лампы, явился Швецов. С бумагой в руках.

— Вот, – сконфузившись, протянул он бланк. – Решил занести вам разрешение на вскрытие лично.

Грених не поверил своим глазам и ушам.

— Я все же не сторонник того, чтобы вскрытия делались здесь. Не из-за вас, нет… – продолжал доброжелательно Швецов. – Здесь все-таки научный центр, стажеры, студенты, вечно куча народу вертится, мешает. Больше доверия к спокойной и строгой лаборатории Наркомздрава. Но у вас к покойному особый счет. Как, кстати, поживает Агния Павловна? Жар спал?

Яркой вспышкой Грениха захлестнула ярость. Теперь он ясно видел в его словах угрозу жене. Рука было поднялась над рисунком, но безжизненно упала – он едва не позабыл, что не должен терять маски сдавшегося игрока. Навалилась какая-то невероятная усталость, закололо в висках, стал тяжелым воздух. Бумаги, протягиваемой прокурором, брать не стал.

Тот наклонился, глянул на рисунок.

— Вы позволите? – он быстрым и неожиданно ловким, как у карточного шулера, движением стянул лист с колена. – Нет, – елейно заметил он, разглядывая свой портрет. – Не похож ни капельки. Посмотрите, какие впалые щеки и перекошенный рот. И если хотите знать, Константин Федорович, у меня нет и никогда не было никакого изображения. Ни фотокарточек, ни портретов художников. Так вышло, что я с самого рождения почти призрак. Никто и ничей. Бесплотный дух. Без личности. Пустая оболочка. Но… однажды я совершенно случайно захватил с собой чей-то чужой вещевой мешок. И теперь у меня есть семья, дом и служба. Я обрел себя. Не лишайте меня этого. Что вам стоит?