Книга Ты умрешь влюбленной, страница 35 – Юлия Лист

— Это я худо-бедно понимала, – сузила глаза Вера. Она была потрясена, но решила, что лучше скрыть это, а то ее собеседник совсем зазнается. – Но как мы докатились до «Черного квадрата»?

— Дорогой, идущей через фовизм, пуантилизм, экспрессионизм, кубизм, футуризм, абстракцию. Малевич называл свою живопись супрематизмом – абстракция в плоскостях и цвете. И, в принципе, можно сказать, что этот стиль вышел из кубизма. Малевич писал много картин, очень похожих на полотна Пикассо. В поисках своего стиля пропустил сквозь себя опыт множества художников и разные «измы».

— И все же не понимаю, как можно от милых путти над красивой женщиной перейти к размашистым мазкам, неровной кисти Моне и Мане, а потом и вовсе… к картинам Кандинского.

— Кандинский был синестетом.

— Позвольте уточню, – не удержалась Вера, которая тоже хотела произвести впечатление интеллектуала, – точнее, страдал синдромом Шерешевского, когда человек при раздражении одной сенсорной области мозга получает отклик в другой.

— У вас диплом психолога, – склонил голову Даниель, отдавая должное ее знаниям. – Но художник назовет такой феномен не синдромом, а даром – видеть цвета звуков и слышать звуки цвета. Поэтому живопись Кандинского музыкальна. Любой, кто не обладает способностью синестета, при долгом разглядывании полотен этого гениального русского художника может услышать мелодию его рисунков. Вы видели Кандинского вживую?

— Да, в Третьяковке, когда бывала в Москве. Но, увы, его живопись для меня молчит.

— «Я нарисую это за десять минут, а я – за пять», – с горечью проронил Даниель. – Это самая распространенная характеристика работ Кандинского среди обывателей. Но мало кто знает: его перу принадлежат труды о том, как именно работает живопись, что стоит за формой и цветом. Он первый художник, который пытался с помощью математики разобраться в восприятии человеческим разумом цвета, контрастов и форм. Он пытался вскрыть механизм, как формируется то самое, открытое Клодом Моне, впечатление. Это не просто выброшенные на холст кляксы, а четко выверенные схемы, знания, разбитые на таблицы, продуманность. Он называл цвет клавишей, человеческий глаз – молоточком, а душу – многострунным роялем.

— Правда? Как поэтично! – вырвалось у Веры с придыханием. Мысленно она пыталась вернуться в Третьяковскую галерею, чтобы еще раз увидеть те странные полотна, которые создавал этот непонятый ею художник. Не просто пролитая краска…

— Правда! Неужели вы думаете, что человек, который вот-вот должен был закончить юридический факультет, бросил диссертацию ради живописи, учился в Мюнхенской академии художеств, преподавал в Советском Союзе, работал в «Баухаусе»^[11], будет бездумно разбрызгивать краску по холсту, никак это не объяснив?

Ну конечно, человек с почти двумя высшими образованиями, мыслитель, ученый… он вовсе не дурачился. Почему-то в ее голове гвоздем стояло устойчивое убеждение: если не видишь привычных глазу вещей на картине, то следует клеймить ее баловством. Для Веры начала приоткрываться плотная завеса над тайнами искусства, которое в начале прошлого века резко повернуло от нежных ангелов и улыбающихся дев к углам, линиям и непонятным каракулям. И ведь существовали люди, которым это тайное знание было доступно! Например, Зоя, Юбер, бесконечно бегающий в музеи. Да и Эмиль тоже его понимал, хотя из максимализма и вредности делал вид, что искусство его нисколько не заботит.