Книга Во вражьей шкуре, страница 63 – Александр Карпов

Женщина прошлась вдоль всех окон, внимательно посмотрела в них, будто опасалась кого-то, кто мог услышать ее, видимо, свою мать. Потом села за стол перед разведчиком и продолжила:

— Старик этот на самом деле настоящий немец. Только этого никто не знает. Лет десять назад в наших краях объявился. Лесником до войны был. С матерью моей потом начал сожительствовать. Только не ладят они, ругаются все время. А про то, что немец, так это он, когда напился сильно, сам разболтал. Ругался тогда сильно по-ихнему. Лепетал, что офицер. А в германскую войну, еще в четырнадцатом году, в плен попал. А потом, как протрезвел, ничего не помнил. А мы сами побоялись про то ему сказать. Как немцы нас оккупировали, он им тайно прислуживать стал. Только так, чтоб партизанам для вида помогать, все у них выведывать, а потом передавать это куда-то.

За дверью послышалась возня. Женщина отстранилась от стола и ушла на кухню. Старая хозяйка в это время вошла в дом. Покрутившись в спальне, она обратилась к Максиму:

— Я вам там постелила. Можете лечь. – И снова вышла за дверь.

— Ты ляг там, – прошептала у входа в кухню молодая хозяйка, – а как все стихнет, тикай в окно – я его сейчас со щеколды сниму – и беги в лес. Поспишь на траве. А чтоб не зябко было в лесной сырости – вон тулуп со стены прихватишь.

Она кивнула в сторону висевшей на гвоздях у входа в спальню верхней одежде.

— Ворчун все равно только с рассветом назад вертается, – добавила она.

— Так что же вы с Ворчуном не порвете, если даже из-за него сегодня ваш юный родственник погиб? – спросил женщину Максим.

Она отвернулась от парня, помолчала какое-то время и ответила:

— Я при матери. Без нее не могу никак. Хворая я. Потому с ней до сих пор. Меня поэтому и замуж никто не взял. Живу тут на хуторе вдали от всех. Никому не показываюсь. Как она решит, так и будет.

— А партизанами кто командует? И где они вообще находятся? Лагерь у них есть какой? – перешел Максим к самым интересующим его вопросам.

— Не знаю я, где они постоянно находятся. Только нас они не очень сильно беспокоили, – продолжила женщина, еще раз с испугом в глазах посмотрев во все окна в доме. – Еще раньше, по весне, в том месте, где наших солдат в плену держали, восстание было. Бой сильный произошел. Многих поубивало. Что наших, что немцев. Вот с тех пор и повелись где-то по округе люди, которых Ворчун партизанами назвал.

— И к вам приходили на постой? – снова спросил ее Максим.

— Так он сам и привел, – ответила она. – А потом еще приводил. Только потом всегда где-то недалеко от нас бой происходил. Приведет одних, накормит, спать уложит, а сам на телегу и к старосте в соседнюю деревню. А тот гонца к немцам засылает. Хутор наш до сегодняшнего дня они не трогали. Впервые заявились. Ждали кого-то. Он и пришел. Его и взяли. Только родственника нашего, Илюшу, подстрелили.

По щеке женщины потекла слеза. Она смахнула ее краем платка и удалилась на кухню.

Ночью, как и просила его младшая хозяйка хутора, Максим тихо поднялся с постели, снял на ощупь со стены предложенный ему короткий тулуп, осторожно приоткрыл окно и выбрался в него на двор. Миновав хутор, ушел в лес и расположился для сна на открытом воздухе на том самом месте, где наблюдал со стороны за гитлеровцами в момент их убийства убегавшего Ильи.