Книга В сердце войны, страница 80 – Александр Карпов

Женщины, старики и дети стояли на краю дороги, укутанные в теплую одежду, едва спасавшую от пронзительного зимнего мороза. За спиной каждого висел наспех собранный дорожный мешок с теми вещами, которые удалось схватить, когда один из немецких прислужников зашел к ним в дом и сказал о том, что надо всего за полчаса подготовиться и покинуть жилища, потому что так распорядились оккупационные власти.

Предыдущим вечером квартировавшие в доме немецкие солдаты забрали свои вещи и ушли, оставив напоследок жуткий, ничем не выветриваемый запах своего присутствия и горы мусора, состоявшего в основном из пустых консервных банок и окурков.

Пожилой хозяйке дома до конца не верилось, что их действительно выселят. А если это и случится, то ненадолго, и она скоро вернется. Но увиденное утром, когда полностью рассвело, потрясло ее до глубины души. Еще не покинув родные стены, она стала свидетелем начала слома собственного бревенчатого сарая в подворье. Замерзшие и измученные пленные красноармейцы, тихо матерясь в адрес гитлеровцев, проковыляли мимо ее дома и направились в сторону огорода, осматривая дворовые постройки.

— Иди, мать! Спасай себя и своих, –  сказал ей старший по виду солдат, возглавлявший маленькую бригаду пленных.

Сгорбленный, со следами избиений на давно небритом лице, одетый в разодранную телогрейку с чужого плеча, пропахший нечистотами антисанитарных условий содержания в лагере, он кивнул в сторону окна, за которым увидел Илью и Витю:

— Нам твой дом разобрать придется на строительство блиндажей. Иди с Богом, мать!

Пожилая женщина машинально приложила трясущиеся от волнения ладони к лицу, все еще не веря в происходящее. А мимо нее проследовали еще несколько пленных, равнодушных к своей судьбе, отчаявшихся, а потому почти безмолвно подчинявшихся воле надзирателей. Загремели молотки и топоры. На снег полетела с крыши сарая солома. Упала снятая с петель дверь. Легли рядом с ней выброшенные красноармейцами предметы домашнего хозяйства.

— Да как же это? – сама себе сказала пожилая хозяйка, все еще не веря в происходящее.

Она кинулась было к дороге, где ей навстречу уже двигалась подгоняемая немецкими солдатами вторая группа военнопленных с инструментами в руках.

— Посторонись, мамаша! – грубо пробормотал один из них.

— Уходите отсюда быстрее, –  прошептал ей второй, –  а то фрицы злые как собаки. Чуть что, стрелять начнут.

Прижав сжатые в кулаки руки к лицу, по которому уже стекали и сразу же замерзали на сильном морозе слезы, старушка стала нервно вертеть головой по сторонам, как будто искала защиты. Она часто моргала заплаканными глазами, тихо охала и причитала, словно надеясь быть услышанной:

— Господи, да как же это?

Пожилая женщина, поймав взгляд проходившего мимо немецкого солдата, протянула к нему руки, умоляя восстановить справедливость. Солдат что-то негромко, но резко и коротко ответил ей на немецком языке, отмахнулся и, вжимая голову в плечи от сильного холода, двинулся дальше, следуя за группой конвоируемых им пленных. Женщина проводила его взглядом, как будто все еще надеялась на помощь. Гитлеровец же удалялся, моментально забыв о ней, и уже начинал гортанно орать на кого-то из красноармейцев.

Старушку отвлек и заставил сразу повернуться в другую сторону душераздирающий крик соседки Нюры, которая, стоя на крыльце собственного дома, отчаянно пыталась оказывать сопротивление одному из фашистских прислужников, выносившему на улицу что-то из принадлежащего ей имущества.