Книга Право на жизнь, страница 177 – Анна Денисова, Виктория Сталь

Где-то за окном снова залаяла собака. Ветер бросил в стекло горсть дождевых капель, дробно, тревожно. Жёлтый круг света на столе дрогнул, когда пламя в лампе колыхнулось от сквозняка.

А Ольга всё стояла, не открывая глаз, и слушала, как бьётся её сердце, ровно, сильно, в такт чему-то большему, чем она сама. Чему-то, что только начиналось.

Из дневника Ани Михайловой:

"Десятый день.

Десятый день я здесь, в этом бетонном лабиринте, где время застыло, как доисторическое насекомое в янтарной смоле, вроде бы движется, но так медленно, так тягуче, что хочется кричать. Стены здесь пахнут холодом. У этого запаха нет названия, но он въедается в одежду, в волосы, в кожу, сырой, подвальный, с примесью хлорки и ещё чего-то химического, резкого, от чего першит в горле. Вентиляция гудит монотонно, круглые сутки, и этот гул стал фоном моей жизни, иногда я ловлю себя на том, что не замечаю его, а иногда он сводит с ума, давит на барабанные перепонки, проникает в сны.

Евгения всё чаще оставляет меня одну.

Она погружена в свои опыты, в свои формулы, в свою одержимость и я вижу, как она меняется. Нет, внешне она всё та же: высокая, сухая, с вечно поджатыми губами и пучком волос, стянутых на затылке резинкой. Но внутри… внутри что-то гаснет. Или, наоборот, разгорается, только не светом, а каким-то тёмным, пожирающим пламенем. Она почти не разговаривает со мной теперь. Только бросает короткие, рубленые фразы через плечо, не оборачиваясь, не глядя в глаза: «Принеси то». «Запиши это». «Посмотри сюда». «Не трогай». «Отойди».

Иногда мне кажется, что она видит во мне не человека. Не живую девушку со своим прошлым, своими страхами, своими надеждами. А просто ещё один инструмент. Ещё один винтик в своём грандиозном, безумном механизме. Пипетку, которая подаёт раствор. Глаза, которые смотрят в микроскоп. Руки, которые держат пробирку, пока она занята чем-то более важным.

Но я не жалуюсь.

Я жду. И пока я жду, я учусь.

Каждый день я провожу в лаборатории: холодной, стерильной, залитой безжалостным белым светом люминесцентных ламп, от которого к концу дня начинают болеть глаза. Я смотрю, как она работает. Запоминаю каждое движение: как она поправляет очки на переносице, прежде чем заглянуть в микроскоп; как постукивает карандашом по столу, обдумывая результаты; как хмурится, когда что-то идёт не так, и как тонкая жилка на её виске начинает пульсировать чаще. Я анализирую её методы, её подходы, её ошибки, а их немало, хоть она и не признаёт этого.

Евгения — гениальный учёный. В этом нет сомнений. Её ум остер, как скальпель, и так же холоден. Но она упускает главное. Она пытается лечить тело, забывая о душе. Она смотрит в микроскоп и видит клетки, ткани, вирусные частицы, но не видит человека. А может быть, душа — это и есть ключ? Может, вирус «Без боли» потому и непобедим, что он поражает не только плоть, но и то, что делает нас людьми? Нашу способность чувствовать, любить, бояться, надеяться?

Я записываю это здесь, на этих мятых, пахнущих сыростью страницах, потому что больше мне некому рассказать.

Сегодня она показала мне новые образцы. Кровь — тёмная, почти чёрная в пробирке, но под микроскопом оживающая мириадами клеток. Ткани крошечные, полупрозрачные лоскутки, плавающие в растворе, как мёртвые медузы. Клетки, заражённые вирусом, они выглядят иначе, чем здоровые. Словно что-то выело их изнутри, оставив пустую оболочку. Я смотрела в окуляр микроскопа, и передо мной раскрывался целый мир невидимый глазу, но такой реальный, такой опасный. Мир, в котором идёт война. Война между жизнью и тем, что хочет её уничтожить.