Книга Право на жизнь, страница 224 – Анна Денисова, Виктория Сталь

Ольга не отшатнулась. Не закричала. Она смотрела на это существо, и в её душе, истерзанной и опустошённой, не было ни страха, ни отвращения. Только холодная, всепоглощающая ясность. Словно пелена спала с глаз, и она наконец увидела всё в истинном свете. Это наверняка была его жена. Та, ради которой он всё это делал. Все эти убийства, вся эта жестокость, весь этот порядок, построенный на крови и страхе. Та, которую он держал здесь, в этом склепе, надеясь на чудо. На чудо от Беловой.

«Вот чего ты хотел, — прошептала Ольга, и её голос в мёртвой тишине комнаты прозвучал чужим, хриплым. — Не меня. Не власти. Не будущего. Ты хотел вернуть её. Этот гниющий труп. Ты всё делал ради этого призрака. А я была просто… заменой. Функцией».

Женщина была уже в полуметре. Её гнилые, почерневшие зубы клацали в предвкушении, с них срывалась вязкая, тёмная слюна. Ольга медленно, не чувствуя ни жалости, ни гнева, ни даже боли, подняла нож. Лезвие тускло блеснуло в свете фонарика.

— Ты не получишь его обратно, — тихо сказала она, глядя в пустые, бельмастые глаза. — Никогда. Он мой. Или был моим. А теперь ничей.

Она не почувствовала ничего, когда наносила удар. Только холодную, безжалостную решимость. Удар в висок был точным и быстрым, рука сама вспомнила, как это делается. Существо дёрнулось, захрипело, издало последний, булькающий звук и затихло, уткнувшись лицом в грязный пол. Тёмная, почти чёрная жидкость начала медленно растекаться по бетону. Ольга выдернула нож и тщательно, почти брезгливо вытерла лезвие о край засаленного матраса.

Она постояла ещё мгновение, глядя на мёртвое тело. На то, что осталось от великой любви Викинга. Затем развернулась и, прихрамывая, вышла из комнаты. Она закрыла за собой дверь и повесила замок на место. Она сделала то, что должна была. Теперь у неё не было ничего, что связывало бы её с этим местом. Ничего, кроме боли, ненависти и странной, горькой свободы.

Она вышла из подъезда. Холодный, предрассветный ветер ударил в лицо, принеся с собой запах дыма, снега и близкой зимы. Лагерь был пуст. Только редкие часовые на вышках, закутанные в тулупы, лениво перекликались, не замечая её. Она, держась в густой, спасительной тени, двинулась к пролому в стене, о котором знали немногие, узкой щели между двумя ржавыми контейнерами, замаскированной куском брезента. Она протиснулась наружу, в лес, в темноту, в неизвестность.

Свободная. Опустошённая. Израненная. И совершенно, абсолютно одна.

* * *

Викинг возвращался в лагерь медленно, на отставшей от основной группы машине. Старый, потрёпанный грузовик, за рулём которого сидел угрюмый, молчаливый Соколов, тащился по разбитой лесной колее, подпрыгивая на каждом ухабе. В кабине было холодно, пахло бензином и сыростью. За грязным, заиндевевшим окном проплывал чёрный, мёртвый лес, окрашенный серым, безрадостным рассветом. Но Викинг не замечал ничего вокруг. Он смотрел прямо перед собой, в одну точку, и в его душе клокотала адская смесь из ярости, унижения, горечи и ледяной, всепоглощающей пустоты.

Они ушли. Ушли все. Дмитрий, его люди, эти чёртовы подростки, новенькие — Диана с братом. Они обвели его вокруг пальца, сбежали из-под самого носа, а он, Викинг, который всегда всё знал и всё контролировал, не смог их остановить. Мало того, их пришлось отпустить, спасаясь от орды заражённых, словно стая шакалов, убегающая от льва. Унижение. Полное, безоговорочное унижение.