Книга Право на жизнь, страница 226 – Анна Денисова, Виктория Сталь

Викинг стоял на коленях и смотрел на тело жены. Мир вокруг него начал терять краски, звуки, смысл. Стены комнаты поплыли, расплываясь в серые, бесформенные пятна. Гул ветра за окном превратился в монотонный, давящий на уши шум. Всё, ради чего он жил, боролся, убивал, лгал, предавал, строил этот лагерь, эту империю порядка в хаосе, всё было разрушено в один миг. Одним ударом ножа. Ножа, который он сам ей подарил.

Из его груди вырвался звук. Это был не крик. Не стон. Не рыдание. Это был вой. Протяжный, низкий, нечеловеческий вой раненого, смертельно раненного зверя, полный такой бездонной, вселенской боли и отчаяния, что, казалось, сам воздух задрожал, а стены комнаты пошли трещинами. Он рухнул лицом вниз, прямо в лужу её чёрной, липкой крови. Обхватил голову руками, вцепился пальцами в волосы и закричал, закричал так, как не кричал никогда в жизни. Его тело содрогалось в конвульсиях, он раскачивался из стороны в сторону, словно в каком-то жутком, погребальном танце.

Этот крик, этот вой разнёсся по всему лагерю. Его услышали часовые на вышках, и замерли, вглядываясь в темноту с тревогой и суеверным ужасом. Его услышали раненые в лазарете, и затихли, прислушиваясь к звуку, от которого кровь стыла в жилах. Его услышали все, кто остался в лагере. И каждый, кто его слышал, понимал без слов — это конец. Конец их лидеру. Конец их порядку. Конец всему. Зверь, который держал их в страхе и повиновении, был смертельно ранен — не пулей, не заражённым, а предательством той, кому он поверил. И никто не знал, что будет, когда он поднимется. И поднимется ли вообще.

* * *

Трейлер, натужно ревя изношенным мотором, уходил всё дальше на север, в глубь незнакомого, заснеженного леса. Каждый ухаб, каждая рытвина на замёрзшей колее отдавались дрожью в его старом, потрёпанном корпусе. Ветви голых, обледенелых деревьев царапали бока, словно костлявые пальцы, пытающиеся удержать, не пустить дальше. За грязными, заиндевевшими окнами проплывал бесконечный, чёрно-белый пейзаж, царство холода, тишины и смерти.

За рулём, вцепившись в баранку побелевшими от напряжения пальцами, сидел Никита. Его рыжие, давно не стриженные волосы прилипли к вспотевшему лбу. Он не отрывал взгляда от едва заметной колеи, петляющей между деревьями, и молчал. Лишь изредка бросал быстрые, тревожные взгляды в зеркало заднего вида, туда, где в полумраке жилого отсека угадывались фигуры его друзей. Рядом с ним на пассажирском сиденье, свернувшись клубком, лежал Марсель. Кот не спал. Его огромные жёлтые глаза были широко открыты, и он смотрел куда-то в темноту, словно видел то, что было скрыто от людских глаз.

Внутри жилого отсека было почти темно. Только слабый, серый свет нового дня проникал сквозь окна, рисуя на усталых, измученных лицах бледные, дрожащие блики. Воздух был спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом бензина, пота, крови и страха. Но в этой тесноте и духоте было и что-то другое, горькое, выстраданное единение. Единение тех, кто прошёл через ад и выжил. Пока выжил.

Слышалось только прерывистое, тяжёлое дыхание раненых да монотонный гул мотора, который, казалось, отсчитывал последние секунды их жизней.

Аня металась между двумя ранеными. Её лицо, бледное и осунувшееся, было сосредоточенным, движения — чёткими, отработанными. Она была фельдшером, и сейчас, в этой критической ситуации, её профессиональные навыки оказались важнее, чем когда-либо. Елена помогала ей, подавала бинты, держала флакон со спиртом, придерживала голову Матвея, пока Аня обрабатывала его рану.