Онлайн книга «Право на жизнь»
|
Но со временем девочка стала замечать странности. Врачи и лаборанты избегали смотреть ей в глаза. По ночам откуда-то доносился глухой гул, от которого дрожали стёкла. Иногда в вентиляционных решётках слышался шёпот, будто кто-то переговаривался за стенами. Евгения старалась не обращать внимания на вопросы дочери. Она была поглощена работой: колбы с культурами, графики мутаций, бесконечные тесты на клеточных линиях. Первые результаты казались многообещающими — вирус действительно блокировал болевые сигналы у подопытных животных. Но потом начались сбои. Один из лаборантов внезапно потерял сознание во время эксперимента. Его зрачки расширились, кожа покрылась бледными пятнами, а когда его увезли, по коридору ещё долго тянулся запах озона. На следующий день Евгения нашла в своём кабинете записку: «Остановитесь. Это не лекарство». Она сжала листок в кулаке, посмотрела в окно — за стеклом темнел лес, молчаливый и равнодушный. Где-то там, в глубине бункера, продолжали работать центрифуги. Где-то там Юлечка рисовала картинки цветными карандашами, напевая детскую песенку. Именно там всё и началось. * * * Январь. Холодный зимний месяц, когда за толстым стеклом лабораторного блока тянется бесконечная пелена снега — серые сумерки, редкие огни далёких построек города, безмолвие, поглотившее всё вокруг. В помещении гудел климат-контроль, поддерживая стерильную температуру, но Евгении всё равно казалось, что воздух пропитан ледяным предчувствием. Она сидела за столом, заваленным распечатками графиков, и думала о том, как давно не видела настоящего солнца. Мечта об отдыхе — тёплый плед, книга — казалась теперь чем-то из чужой, беззаботной жизни. Раннее утро. На экранах мерцали данные наблюдений за подопытными животными: ритмы сердечных сокращений, уровни нейромедиаторов, реакции на стимулы. Евгения вносила отметки в журнал, когда дверь бесшумно распахнулась. В проёме стоял человек. Чёрный строгий костюм, идеально выглаженный, словно он только что вышел из кабинета в центре Москвы, а не преодолел десятки километров по заснеженной глуши. Непримечательная внешность — короткие русые волосы, невыразительные черты, — но взгляд… Холодный, цепкий, будто сканирующий каждую деталь лаборатории, каждую эмоцию на её лице. Евгения нахмурилась, инстинктивно выпрямившись: — Э-э, вы кто? Как сюда попали? Человек не торопился. Достал из внутреннего кармана красную корочку, раскрыл её с размеренной точностью: — Я из управления, из Москвы. Вот мои документы. Она взяла удостоверение. Пластиковая обложка хрустнула в пальцах. «Ерохин Марат Станиславович», — прочитала она. Шрифт строгий, печать чёткая, но что-то в этой официальности настораживало. Она вернула корочку. — Слушаю вас. Ерохин кивнул, словно отмечая её сдержанность, и открыл кожаный портфель. Внутри — бумаги с гербовыми печатями, толстые, с водяными знаками, от которых веяло бюрократической незыблемостью. Он положил их на стол, аккуратно выровняв края. — Руководство решило приступить к опытам на людях. Я привёз первую партию подопытных. — Его голос был ровным, без тени сомнения. — Ознакомьтесь и подпишите. Евгения замерла. Взгляд скользнул по строчкам: «Протокол № 458-Б», «Фаза клинических испытаний», «Добровольное согласие» (шрифт мельче, будто пытающийся спрятаться). Она подняла глаза: |