Книга Пуля от Ван Гога, страница 86 – Алексей Макеев, Николай Леонов

Хуже всего Ольге пришлось в промозглый октябрьский день, когда она застала Шаблинского нетрезвым. Тошнотворно воняя, жирный боров заорал на нее как умалишенный: «Думаешь, если ты из Третьяковки, то можешь передо мной нос задирать? Я тебя проучу, соплячка!» – и принялся швырять в нее разные вещи. Девушка металась из угла в угол, уворачиваясь от летящих в нее папок, степлеров, стаканов. Каким-то чудом непослушные ноги вынесли Дементьеву из офиса Шаблинского на свежий воздух и только на улице, где-то рядом со станцией метро, размякли. Под осуждающие взгляды прохожих растрепанная, в измятой одежде Ольга, словно студентка с лихой попойки, рухнула в газон на сырые листья и зашлась в рыданиях.

— Мерзкий пузырь! И таких пузырей – легион! Как вспомнишь, через что пришлось пройти, колотит всю… – Ее действительно трясло, тонкие пальцы побелели и сжались в кулачки, в глазах полыхали протуберанцы ярости. – Ненавижу! Ненавижу людей! Всех ненавижу! – шипела она.

Гуров ожидал, что она сорвется на крик, закатит истерику. Но нет, даже сейчас, во время этой вспышки, женщине удавалось сохранять холодный контроль над собой: никаких других звуков, кроме злобного шипения, не вырывалось из ее рта.

— А сегодня эти подонки целуют мне ручку на банкетах, – распаляясь, продолжала Дементьева. – Они забыли про ту девочку Олю, о которую вытирали ноги из-за плохого настроения. Как не забыть, когда перед глазами прошла бесконечная череда несчастных девочек и мальчиков, издеваясь над которыми эти уроды компенсировали свои комплексы! Да, сейчас я в таком положении, что ненавидеть меня приходится тихо, за глаза, а в лицо мне нужно улыбаться во все тридцать два зуба. А я хочу подняться еще выше, хочу, чтобы передо мной лебезили, чтобы пресмыкались. Чтобы каждая ужалившая меня рептилия сегодня ползала на брюхе, стоит мне приказать. Хочу, чтобы они целовали подошвы моих туфель и слизали все то дерьмо, которое налипло мне на обувь за последние двадцать лет!

* * *

Погода за окном разгулялась окончательно, высоко поднявшееся солнце начало припекать, о холодном ветре, хозяйничавшем в утренние часы на московских улицах, ничего не напоминало. Благодаря акриловым экранам и удачной планировке ширм и перегородок прямой солнечный свет не вредил холстам, но при этом медовое тепло заливало помещение. Снаружи доносилось неугомонное чириканье птиц, создавая разительный контраст с висевшей в воздухе портретного зала напряженностью.

Насыщенная злостью исповедь объясняла не только мотивацию Ольги, но и многие другие особенности ее поведения. Например, пресловутое либидо доминанди и нетерпимость к тем, у кого это либидо отсутствовало. В первую очередь к мужчинам без лидерских качеств.

— Мне искренне жаль, что на вашу долю выпали такие испытания, – отозвался Лев Иванович. – Но миллионы людей проходят через несравнимо большие мучения и унижения, не озлобляясь, не ища мести. И уж тем более не верят, будто все вокруг подонки.

Он понимал, что увещевания и чтение нотаций не помогут, и не ошибся. Ольга не собиралась сдаваться и менять точку зрения, выработанную годами. Набычившись, Дементьева выдала отповедь:

— А я другая, я с тех пор по умолчанию считаю всех вокруг подонками. Человеку нужно доказать, что он достоин моего уважения, достоин хорошего отношения с моей стороны. И поверьте, до сих пор доказать это удавалось лишь немногим. Здешнее руководство не в их числе, в первую очередь Черепенников. Вареный студень, он даже внешне похож на Шаблинского! А что вас так удивляет, скажите на милость? – внезапно набросилась она на Гурова. – Вы там в полиции или в угрозыске, не важно, в органах, одним словом, ведете себя в точности так же.