Книга Пуля от Ван Гога, страница 85 – Алексей Макеев, Николай Леонов

— Мастерски врете, – вдруг заговорила Ольга слабым, севшим голосом. Ее подвижная мимика окаменела. – Меня вам не обмануть, но хочу отдать должное, вы бесподобны. Кто из тех пяти на самом деле укокошил старого душнилу?

«Цинично, однако. Маски сняты, что очевидно».

— Может, лучше поговорить о той яме, в которую вы свалились?

— Свалилась? Ха-ха! – манерно усмехнулась Дементьева и пожала плечами, после чего произнесла непонятную фразу: – Я в ней родилась и никогда из нее не выбиралась. На какой-то миг мне удалось вскарабкаться по стене этой ямы, поднять голову на поверхность, вдохнуть чистого воздуха, и тут склон не выдержал, я опять покатилась на дно. Вам случается жать руки мерзавцам, плевавшим вам в лицо?

— Пару раз приходилось, – не вдавался в детали Гуров.

— О, тогда вы способны меня хоть сколько-то понять. Моя работа менеджера состоит в том, чтобы жать руки и мило улыбаться тем, кто раньше плевал в меня, а сегодня даже забыл об этом. Вы не представляете, как сильно хочется возвыситься над этой биомассой, посмотреть на них свысока, ощутить свое превосходство.

Отравленной патокой пропитывали разум озлобленной женщины воспоминания молодости. Горькие, болезненные отголоски из тех времен, когда девчонкой лет двадцати Олечка, крохотная шестеренка в циклопическом аппарате Третьяковской галереи, бегала по всему городу, из конца в конец, с различными поручениями от начальства. Невыспавшаяся, полуголодная, хронически уставшая из-за беспрерывной спешки. И чуть ли не везде подвергалась издевательствам: бежит в одну организацию – там орут, бежит в другую – там хамят, бежит в третью – там жалят. Коммивояжеров встречают вежливее. На юную голову лился беспрестанный поток помоев со стороны ничтожеств, которые тщились доказать, что они в тысячу раз авторитетнее и влиятельнее «какого-то там» директора «какой-то там» Третьяковки.

Больше всего Олечку страшил и раздражал Шаблинский, правая рука директора Союза художников. Сегодня любезничающий с Ольгой Борисовной «пан Шаблинский», как его прозвали за глаза, уже и позабыл свои бессердечные насмешки над безымянной девчушкой-курьером. Всякий раз, когда она приносила какие-то документы или выполняла другое поручение, Шабловскому чем-то не нравилось очередное решение ее директора. Ублюдок неизменно находил, к чему придраться и на что обидеться. С ловкостью фокусника, достающего кролика из цилиндра, отыскивал повод высказать свое недовольство по поводу якобы проявленного неуважения.

Чего такого оскорбительного мог предложить директор Третьяковки, Дементьева не представляла, в пакеты с бумагами, которые ей поручали разносить, она не заглядывала. Не без оснований Ольга считала, что спесивые чиновники от искусства, причислившие себя «к лику» творческой интеллигенции, просто любят поизгаляться над тем, кто стоит ниже по социальной лестнице, чтобы ощущать себя важными, значимыми и обладающими властью. Совсем как куры в курятнике забираются на насест повыше, чтобы гадить остальным на головы.

Ехидно сощурив левый глаз на заплывшей роже, Шаблинский тем самым придавал себе вид, будто раскусил мнимое коварство Дементьевой, которая-де намеренно приперлась к нему в юдоль Союза художников, дабы вместе со своим директором проявить к нему, к самому пану Шаблинскому, непочтительность. Вел себя так, словно Ольга лично пыталась его чем-то оскорбить или как-то обмануть, – словом, мелкий трус высказал все те гадости, которые не посмел бы высказать в глаза директору самого знаменитого музея Москвы.