Книга Пуля от Ван Гога, страница 98 – Алексей Макеев, Николай Леонов

Далее Лев Иванович отметил, как Елена беспокоилась из-за признания Павла, отрицала его виновность, стремилась убедить Гурова, что парень этого не делал. Кто-кто, а Рябова точно знала, что гневные вопли мнимого художника – самооговор. Если бы в тот момент полковник заявил, что намерен арестовать Гордеева, то Рябова наверняка бы сломалась. Но Лев Иванович, поглощенный подозрениями в отношении Дементьевой, ничего не понял, успокоил Елену. Посчитал, что сердобольная женщина переживает за нервного юношу, подозревать которого отказывается. И писательница продолжила игру в молчанку.

После по тем же причинам Елена прибежала посмотреть, как Ольга заперлась в сортире. И вновь Рябова была готова признаться, теперь-то Гуров это прекрасно видел. Она не желала повесить свое преступление на другого. Елена не киллер, не матерый рецидивист, она не смирится с мыслью, что за нее понесет наказание невиновный. Но полковник объявил, что Дементьеву не подозревает, и необходимость в признании вновь отпала. Гурову пришлось так сказать, чтобы среди «пленников галереи» не поползли разговоры, слухи, способные спровоцировать агрессию в отношении Ольги.

Конечно, главную подсказку давала картина с мадам Жину. Прекрасная двуличная арлезианка не та, кем кажется. Елена не собиралась верить Ван Гогу, полагала, что он носил розовые очки. И как следствие предпочла работу Гогена, где Жину показана хитрой пронырой. Образ плутовки казался ближе, а романтизированный портрет кисти Винсента воспринимался как маска, под которой дамочка скрывала истинное лицо. А как иначе? Ведь Рябова сама носила маску!

Изначально две вещи смущали полковника. Во-первых, в девяти случаях из десяти убийца и жертва хорошо знают друг друга. Во-вторых, убийству всегда предшествует череда других преступлений, пусть меньшей тяжести, порой незначительных с виду проступков. Относилось ли сказанное к Елене Рябовой? Поначалу никакие факты на это не указывали, но затем стали накапливаться недвусмысленные свидетельства.

Чтобы не городить лишней лжи, Рябова призналась, что Святский отрицал самоубийство Ван Гога, чем показала свою осведомленность об исследованиях художника. Помнится, Гуров сказал: «Святскому ваша дотошность понравилась бы». Она ответила: «О да, нравилась». Никаких «бы». Это не оговорка, они с художником знали друг друга, и он высоко ценил ее как исследователя, консультировался с ней, посвятил в ход своего исследования. Делился тем, чем не делился даже с Ольгой, которую вожделел.

Знал ли он настоящее имя Рябовой? Вполне возможно, но в переписке она пользовалась вымышленным. Наверное, Елена придумала себе псевдоним Аэлиты Торис еще в ту пору, когда работала над первой своей книгой, посвященной космической живописи, где целая глава выделена под марсианскую тематику. Марс – планета, на которую два фантаста поселили Аэлиту и Дею Торис. Крячко выяснил, что владелицу псевдонима зовут Ефимовой, и это отвлекло внимание, пока Гуров не сообразил, что Рябова ранее состояла замужем, о чем обмолвилась Павловская. А значит, после развода могла сменить фамилию, в то время как телефон остался оформлен на Ефимову.

Что же касается криминального прошлого, то записей на Елену нет, но только потому, что ей удавалось до недавних пор не преступать закона в своих хитростях и уловках. Страстный коллекционер, она окружает себя антиквариатом, памятниками прошлого, жаждет иметь при себе кусочек мировой истории. Неукротимое желание обладать старинными вещами пошатнуло ее финансы, как следовало из отчета Крячко. В подробности Гуров вникать поленился, а между тем цифры весьма содержательны. Они показывают, что аукционы штрафовали Елену за нарушение правил, а магазины отказывали в кредите, поскольку Рябова пыталась мухлевать, лишь бы заполучить лоты, на которые ей не хватало средств. Вероятно, эта болезнь послужила причиной разрыва с бывшим супругом.