Книга Семь сувениров, страница 111 – Светлана Еремеева

Николай протянул руку и положил ее на ладонь Веры. Она посмотрела ему прямо в глаза. Затем едва ощутимо сжала его пальцы. Николай почувствовал, как ее почти ледяная рука согревается, становится теплой.

Вера закрыла глаза, медленно провела языком по пересохшим губам, и тут Николай заметил тонкую струю, спустившуюся по ее виску к ушной раковине. Она подняла другую руку, закрыла лицо. Все ее тело стало вздрагивать от судорог. Николай почувствовал в этом неслышном плаче возрождение его прежней Веры.

Когда Николай вышел на улицу, было уже больше трех часов дня. Он заехал домой, чтобы покормить кота, который за последние недели, к удивлению Краснова, превратился в настоящего философа. Он больше не фырчал и не выражал негодования, когда Николай неожиданно возникал в прихожей. Он спокойно ждал хозяина, расположившись в кресле напротив входной двери, затем прыгал и молча шел с Николаем на кухню. Он словно понял, что должен смириться и ждать своего часа. Его смирение как будто стало частью дела, над которым работал Николай.

Просмотрев почту, скопившуюся в электронном ящике, пробежавшись по ленте новостей, в которых, как обычно, кто-то кого-то в чем-то обвинял, проклинал, объявлял санкции, присоединялся к санкциям, приватизировал, монетизировал, объявлял приоритетным или неприоритетным, Николай выключил компьютер, переоделся и, бросив пару ободряющих слов коту, склонившемуся над миской, быстро покинул свое холостяцкое жилище.

Он хотел как можно скорее вернуться на Ждановскую набережную и попытаться найти среди множества бумаг то самое письмо, о котором ему рассказал Шахов. Ему все время казалось, что нечто похожее на это письмо он видел где-то в комнатах Волкова, то ли на полу, то ли на одном из кресел, то ли на диване. Но он не помнил, где точно. Это воспоминание почему-то расплывалось, было нечетким.

Когда он подъезжал к дому Волкова, было уже больше шести часов. Стоя на светофоре, он, как обычно, бросил взгляд на огромный экран, возвышающийся над старинным зданием. Все тот же полуобнаженный юноша пил воду из голубоватой бутылки и заманчиво улыбался. Опять юношу поглощала прозрачная волна. Затем возникали буквы «АКВА». Снова Николая пронзило какое-то странное ощущение. Возникал все тот же ассоциативный ряд. Появлялся Волков, Александра Генриховна, Константин и Андрей Огнев. Затем все пропадало, погружалось в темноту и начиналось заново. Юноша шел по берегу моря, находил бутылку, откручивал крышку и начинал пить, уставясь на Николая своим серым взглядом.

Словно очнувшись от забытья, провоцируемого после бессонной ночи сильной усталостью, Николай с трудом заставил себя тронуться с места.

Вскоре он уже выходил из машины в знакомом дворе. Он медленно открыл дверь подъезда и стал осторожно подниматься по лестнице. Он шел крадучись, прислушиваясь к каждому шороху и нечетким голосам. С улицы долетал отдаленный шум перегруженного машинами Большого проспекта.

Едва Николай добрался до четвертого этажа, как тут же заметил, что дверь в квартиру приоткрыта, а из щели пробивается струя приглушенного света. Николай, как в первый день своего приезда на Ждановскую, бросил взгляд на цитату из Данте, нацарапанную на стене слева от двери. Ее попытались стереть, но два слова все еще можно было разглядеть: «Оставь надежду…»