Книга Семь сувениров, страница 40 – Светлана Еремеева

Позднее, как было уточнено в отчете, Огнев поменял свою позицию, «он понял свою ошибку». Нет никаких полярных миров – зыбкого и твердого. Есть вечный единый большой мир, составные части которого переходят то на один полюс, то на другой, меняются местами, заражаются друг другом, перетекают один в другой. Для кого-то эта осцилляция – вечная диалектика, а для кого-то – долгий процесс формирования неизбежного синтеза – твердого, перетекающего в нетвердое, и наоборот. Творение постоянно меняется. Новый мир нельзя сопоставить со старым и подводить под старые примеры. Прошлое и настоящее-будущее – несопоставимы.

Многих на кафедре, где работал Андрей, беспокоили его исследования и рассуждения, а больше всего – вопросы, связанные с верой в Создателя. Он пытался доказать, что атеизм буржуазного мира более радикальный, чем атеизм коммунистический. Коммунизм противостоит религии, то есть не отрицает Бога, а конкурирует с Ним, а экзистенциализм Сартра, например, усматривает абсурдность всего, в том числе и Бога. Единственное, что оправдывало эту убежденность в абсурдности Создателя, – эпоха новых технологических войн, которые шокировали человека своей крайней жестокостью и заставили его усомниться в осмысленности сотворенного мира и продолжении его творения. Нередко во время конференций и заседаний кафедры Андрей вступал в яростные споры со своими оппонентами. О конкретных причинах споров никаких сведений не было.

Незадолго до ареста его внимание все сильнее притягивал к себе Ницше, который был практически забыт в 1960-е годы. К Ницше у Огнева было особое отношение. Он считал этого философа недооцененным и ложно интерпретированным. Притом – всеми. И Третьим рейхом, и философами периода после Второй мировой. Он считал, что понимание Ницше – дело далекого будущего. И находил интерпретации его философии очень опасным предприятием. Особенно то, что касалось понятия «Сверхчеловек». Он рассуждал о том, что данное определение относится не к конкретной личности, не вообще к человеку, а к комплексу различных обстоятельств, связанных с деятельностью множества людей.

Андрей как раз «твердый мир» сопоставлял с Аполлоном Ницше, а «нетвердый» – с его Дионисом. В Аполлоне Ницше всегда усматривал таящегося внутри Диониса, бродящего, как виноград в чане с молодым вином. Аполлона в Древней Греции называли косым – за его двусмысленные пророчества. И мир Андрей видел именно Аполлоном (светлым, четким, рациональным), но внутри которого всегда живет Дионис. Аполлон беременен Дионисом. Как и любой твердый мир – всегда на грани того, чтобы стать зыбким. Одним словом, он приходил к выводу, что в любой момент СССР может стать буржуазным Западом, а буржуазный Запад – превратиться в СССР.

Когда в квартире Андрея был устроен обыск, доллары обнаружили в том самом месте, которое было указано в анонимке. При этом Андрей утверждал, что впервые видит эту валюту. Да и томик Бодлера ему подкинули.

Когда Николай читал эту информацию, перед его глазами вибрировал нечеткий образ Вениамина Волкова, пробирающегося тайком в квартиру Андрея Огнева и подкладывающего в томик стихов Бодлера те самые доллары. Вот он оглядывается, прислушивается к каждому шороху, руки дрожат…

Позднее, до суда, во время суда и после вынесения приговора, Огнев так и не признал свою вину. Он все время повторял, что его оклеветали. Ему предъявили обвинение в том, что он распространял среди студентов идеи, чуждые советскому строю, общался с иностранцами с целью приобретения валюты и запрещенных в СССР материалов. Нашлись даже якобы какие-то свидетели того, как он занимался агитацией творчества запрещенных в те годы авторов. Все это Андрей не переставал отрицать, но его словно никто не слышал. Прямо в период судебных слушаний Андрей узнал, что его бабушка умерла в больнице. Новость его буквально раздавила. Он замкнулся в себе. Практически перестал защищаться. В итоге он отправился в одну из сибирских колоний, где должен был провести восемь лет по 88-й статье, но совершил уже в самом лагере убийство одного из заключенных. За это преступление он получил дополнительный пятилетний срок. Убийство было признано самообороной, но срок все равно добавили. После колонии, а было это уже в середине 1970-х годов, Огнев решил не возвращаться в Ленинград. Он поселился в одной из деревень недалеко от Иркутска.