Книга Семь сувениров, страница 77 – Светлана Еремеева

Она неслась впереди. Ее крик разрывал застывшую тишину опустевшего цеха. Никто не видел их. Никто не слышал. Радкевич замечал тонкую струйку крови, которая оставалась за ней, словно едва ощутимый шлейф. Он шел по этому следу, как охотничья собака. Он был уже совсем близко. Женщина устала, начала задыхаться. Он слышал, как она заплакала и упала недалеко от одного из станков, почти у самого выхода во внутренний дворик.

Теперь ему не нужно было спешить. Он замедлил шаг. Тихо подошел к ней.

— Не трогай меня, Вадим… – услышал он тихий, еле живой голос. – Пощади меня. У меня дети, внуки… У тебя у самого дети… Вспомни…

Он подошел совсем близко. Сел рядом с ней на корточки. Она повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза.

— Я не Вадим… – ответил он переменившимся, почти металлическим голосом. – Я не Вадим. Я не знаю тебя…

Он поднял нож и со всей силы ударил ее в спину. Он бил ее столько раз, что, очнувшись, не узнал свою жертву. Он только понял, что сидит посреди целого озера крови и что он полностью согрелся.

Вставая, Радкевич схватил выпавшую из кармана женщины детскую игрушку – серого пластмассового зайца – и положил его себе в карман. Туда же он засунул и окровавленный нож.

Он огляделся вокруг себя. Все было тихо и неподвижно. В цеху и во дворике – ни души. Перешагнув через бездыханное тело, потерявшее всякое сходство с человеком, который еще несколько минут назад просил его о пощаде, он побрел к выходу. Радкевич вспомнил, что на улице в тот день было морозно, падал снег. Но ему не было холодно. Он согрелся. Еще никогда ему не было так тепло, как в тот раз.

Волков пояснял в конце записей, посвященных пятому убийству, что позднее как раз это преступление помогло сыщикам выйти на Радкевича. Он оставил столько следов, что следователям оставалось лишь сложить воедино разрозненные детали, улики и факты, которые они смогли найти до этого эпизода. Самым важным было то, что на этот раз он оставил свои отпечатки пальцев на щетке уборщицы. Но нужно было еще доказать, что оставил он их именно на месте преступления, а не в какой-нибудь другой раз. Кроме того, на щетке обнаружились следы какого-то третьего, неизвестного лица. Все сослуживцы Радкевича в один голос твердили, что Вадим был дружен с уборщицей – то вещи ей подносил, то несколько раз подвозил на машине до дому. Да и вообще, как можно было подозревать его – мастера цеха, передовика, члена президиума заводского партсобрания!

Оторвавшись от записей, Краснов на этот раз долго не мог прийти в себя. По-видимому, от чрезмерного натурализма описанных Волковым сцен преступления в голову лезли до рвоты болезненные воспоминания школьных лет. Обычно он гнал их, не давая взять верх над настроением, но в этот вечер он ничего не мог поделать с ними. Они лезли со всех сторон, как потревоженные змеи, выскальзывали из своих незаметных гнезд и впивались, причиняя нестерпимую боль.

Возник образ учительницы математики. Она размахивала своей длинной линейкой и широко раскрывала рот. Он не слышал, о чем она говорила, но понимал, что о математике речь не шла. Она нередко упоминала во время своих эскапад в адрес Николая его отца (диктора Ленинградского телевидения) и его мать (известную актрису). Она говорила, что на детях таких родителей природа отдыхает. И он – Коля Краснов – яркое тому подтверждение.