Книга Невеста была в черном. Черный занавес, страница 101 – Корнелл Вулрич

Но у проблемы не было ни ответа, ни облегчения. «Этот человек – из того времени. Так должно быть, другого объяснения нет. Он не обознался. Он действительно знает меня. Но я его не знаю. Он – человек из трех лет, которые я забыл». И Таунсенд знал, что именно этого он по-настоящему боялся. Этой ауры неизвестности. Он был не большим трусом, чем все остальные; на самом деле он не боялся незнакомца как такового – он бы давно бросил ему вызов, окажись дело только в этом. Он был трусом не в физическом, а в ментальном смысле.

Мужчина с агатовыми глазами вышел из тени, но тень последовала за ним. Неизвестность была его оружием. В том, как он преследовал жертву, чувствовалась ужасающая безжалостность. Таунсенд не смог заставить себя принять вызов. Он только что пережил глубокое психическое потрясение – и еще не успел оправиться от него. Вероятно, он не исцелится по-настоящему и спустя долгие годы.

Новое испытание духа было для Фрэнка Таунсенда непозволительным в такой момент. Он нуждался в покое и безопасности. Его душе, разорванной в клочья, требовалось время, чтобы снова обрести целостность. Она была по-прежнему издерганной, ранимой, ей требовался шанс прийти в себя.

Никто не заметил, как Таунсенд весь день просидел на скамейке в парке. Тихий силуэт, отчаянно пытающийся проникнуть за скрывающий прошлое занавес.

Миновали часы. Дети поспешили к выходу из парка.

Время от времени тем же путем следовали няни, катящие своих подопечных домой. Птицы, казалось, тоже улетели или перестали петь. Солнечный свет вокруг Таунсенда начал угасать. Весь мир словно покидал сцену. В парке стало тихо, безлюдно, и воцарилось зловещее ожидание. Вот-вот должна была случиться ежедневная гибель света.

Ночные твари начали крадучись появляться в поле зрения. Синие тени, похожие на осторожно сжимающиеся пальцы, медленно поползли из-под деревьев в сторону Таунсенда. Они становились все гуще, приближаясь исподволь, когда за ними не наблюдали пристально, в ином случае притворно цепенея. Сначала – лазурные, едва различимые в еще ярком свете дня. Затем – темно-синие, словно чернила, медленно растекающиеся по травинкам и окрашивающие их от корней до кончиков. Наконец, стоило бдительному солнцу сомкнуть веки, закрыв свой красный глаз, они освободились и почернели, показав свой истинный цвет.

Одна, самая длинная и смелая из теней, словно деятельная воля, пытающаяся настичь его, заманить в ловушку прямо здесь, рассекла тропу, приближаясь замысловато и коварно, как скользкое щупальце осьминога. Таунсенд поспешно отдернул ногу, как будто тень была чем-то зловещим, обладающим собственным разумом. Он уставился на нее с холодным недоверием, и ему показалось, что она разочарованно трепещет, словно змея, чей выпад не достиг цели.

Ночь. Вот она, ночь – маленький черный мазок, нанесенный кистью поперек парковой дорожки. Ночь – время страха, время врага.

Пора выбираться отсюда. Он захотел окружить себя стенами, зажечь свет, закрыть двери. Трепеща от осознания незримого, он встал и двинулся по извилистой дорожке сквозь сумерки. Он шел как взрослый человек – медленно и с достоинством, – но ощущал себя заблудившимся ребенком, который пробирается сквозь пугающие заросли, населенные гоблинами. Вместо скрещенных пальцев его единственным талисманом стала зажженная сигарета.