Книга Последнее дело майора Чистова, страница 82 – Евгений Водолазкин

Впоследствии, правда, выяснилось, что все они – до последнего слога – краденые. В 12:40 Пышкин сглотнул слюну и поперхнулся. Директор галереи, давно уже впавший в уныние, воспользовался моментом и предложил собравшимся перейти к полотнам мастера. Они размещались в двух больших залах. Первый зал назывался коротко: «Брак». Даже не будучи специалистом в живописи, в одной из картин я узнал «Сватовство майора»: Маргарет Тэтчер пытается задержать убегающую в слезах Ангелу Меркель, а в дверях подкручивает усы Берлускони. В глубине комнаты, символизируя несправедливость мироустройства, стоит на голове Анналена Бербок. Второй зал носил название «Иван Грозный убивает…». Там, среди прочего, висели несколько картин, на которых Иван Васильевич убивал каких-то недревнерусских персонажей. Как объяснил мне директор галереи, изображенные были художниками, в разное время выставлявшимися в «Цикаде». Исключение составляла последняя по времени картина, отразившая расправу грозного царя с автором стихотворения «Клеветник и клептоман.» Безрадостным фоном на отдельных полотнах белела верещагинская гора черепов. По словам директора, Пышкин болезненно относился к тому, что в галерее выставляется кто-то кроме него. Не довольствуясь уничтожением конкурентов мощью своей кисти, он писал также письма властям, где рассказывал об истинной сущности этих людей. Каково же было мое удивление, когда в одном из убиенных я узнал Григория Литвина, который, оказывается, тоже выставлялся в галерее «Цикада». Если Пышкин способен был убить Литвина в художественном пространстве, то не мог ли он сделать это в пространстве реальном? Отвечая на поставленные мной вопросы, директор вызвал к себе куратора пышкинской выставки. Продемонстрировав фотографии, сделанные в день открытия (они сопровождались указанием даты и времени), куратор заявил, что у Пышкина стопроцентное либидо, которое, как позднее пояснил директор, его сотрудник иногда путал с алиби. Что ж, хорошо… Позволю себе только напомнить, что в детективах преступником часто оказывается человек с самым прочным алиби. Из материалов дела. Василий Новоселов, 78 лет. (текст загружен Иван Иванычу) Детская была такая мечта – машина… Не машина – ковчег. В нем я собрал близких людей. Там немного тесно было, зато уютно. Лежали на сиденьях, на полу – в общем, каждый квадратный сантиметр площади использовали. Ну, и машина была обширная, я ее будто специально для нашей поездки собрал. (На экране возникает мутное изображение гигантской коробки на колесах – с сиденьями, ступеньками, полками, на которых лежат какие-то люди.) Кроме родни и друзей я пригласил еще воспитательницу детского сада – тихую, улыбчивую, никогда на меня не кричавшую. Остальных оставил в детском саду. И вот едем мы, значит, в этой машине, и я, конечно, за рулем, и в ней теплынь такая и тишина, что никому даже двигаться не хочется, все наслаждаются местом злачным, местом покойным, а за окнами – ну, просто ад кромешный: буря, метель, камнепад… Не знаю, куда мы едем, хоть я и за рулем. Меня все спрашивают, а я не знаю. Пожимаю плечами – мол, цель не важна, важно движение. Плохо, что ли, им так ехать?

Нет, отвечают, как раз наоборот – хорошо, а спрашивали – так, чтобы спросить что-нибудь. Что-то такое грохочет по крыше – то ли камни с гор, то ли град размером с куриное яйцо. Раздается голос мамы, зовущий обедать. А мы, оказывается, под столом сидим – там длинная скатерть с бахромой, – и так мне не хочется это движение прекращать, что просто не могу передать. Это был самый уютный вечер в моей жизни – таких уж больше не было. Не только в моей жизни, но и в жизни тех, кто сидел там со мной. Лица их ясно вижу до сих пор, но имена не сохранились. Помню только, что одну девочку звали Магда. Когда мне в жизни бывало трудно, я старался вызвать это воспоминание, и меня накрывала волна уюта. Вскоре, я думаю, мне предстоит далекая поездка – самая, может быть, далекая в моей жизни. Здесь всё меня переживет, думаю я вслед за поэтом. Любой из тех, с кем сейчас общаюсь, будет рассеянно созерцать колыханье травы, бег облаков, слушать удары волн или, там, сводку новостей в то время, когда мне это станет уже недоступно. Будет, сев на скамейку верхом, выжигать на ней увеличительным стеклом свое имя. Вася Колин. Или, допустим, Коля Васин. Наведет он как следует фокус, и от шершавой поверхности скамейки, медленно обогнув массивное стекло, начнет подниматься тонкая струйка дыма. Такого рода струйки исходят обычно из трубок и сигарет. Пахнут табаком. А здесь – горелой древесиной. Тоже, между прочим, не лишенный приятности запах. У древесины, однако, бывает еще один запах. Имею в виду, конечно же, запах шпал. Уж не знаю, чем они там пропитываются, но, приходя с бабушкой на станцию, не мог от них оторваться. Были эти шпалы сложены у края платформы. Я стоял и втягивал этот запах ноздрями. Многие втягивали – и не стеснялись этого. Даже бабушка. Замирали на мгновение и, получив свою дозу, садились на электричку. Или наоборот: выйдя из электрички, встречали соседей по даче. Останавливались как бы для разговора, а сами самозабвенно нюхали шпалы. Потому что просто вот так остановиться и нюхать было не принято. Двойное было удовольствие: беседовать и одновременно вкушать волшебный аромат, исходящий от грубых, если вдуматься, предметов. Прихлопывать комаров на голом плече. Говорить, что на одной даче полкý прибыло: приехали с грудным ребенком, назвали Евграфом. Теперь от Евграфа такой ор, что только уши затыкай. А на другой, соответственно, убыло: зимой не стало Ивана Сергеича по прозвищу Жизнь Молодая . Он потому что всех приветствовал вопросом: как жизнь молодая? При этом был неболтлив, и вообще – говорил тихим голосом. Идеальный был сосед. Девяноста шести, если не ошибаюсь, лет. Он в эту дачу семьдесят лет назад въехал, когда поселок только строился. Высокий, мускулистый. Он тогда один – бревно на второй этаж затаскивал! А в последний год едва ноги волочил, да к тому же в росте потерял сильно. «Теперь будем о нем говорить только в прошедшем времени», – почесав плечо, сказала соседка, учительница русского. Знала русский язык лучше всех в поселке, возмущалась, что никто в дачном кооперативе не склоняет числительных. И ведь правда, не склоняли. Обо мне когда-нибудь тоже будут говорить только в прошедшем времени… Я хочу, чтобы в прошедшем времени обо мне говорили хорошо.