Книга Последнее дело майора Чистова, страница 91 – Евгений Водолазкин

Заложив руки за спину, медленно расхаживал по гостиной. На вопрос Жанны, где газета, загадочно ответил, что в надежном месте. Потом внезапно перешел к трудностям своего материального положения, пожаловался на обилие трат (на одну Жанну сколько уходит!), а закончил неожиданным предложением делиться. – Делиться? – опешила Жанна. – Чем? – Тем, что лежало в сумке. Я же видел, как этот тип забросил ее на твой балкон. Удивился еще: вот силища! Я об этом броске могу рассказывать бесконечно… Кому рассказывать? Вопрос Жанны прозвучал глухо, как-то даже загробно. Григорий улыбнулся. Да хоть кому. Хоть тому, кто оставил свой телефон на газете. Глаза, которые раньше казались Жанне серыми, оказались стальными. Она прилегла на диван и закурила. Не находила слов. Просто не находила. Из скромного клиента, пусть и вечного ее должника, Григорий превратился в профессионального шантажиста. Недели полторы-две Жанна пыталась специалиста по ИИ урезонить. Она даже предлагала простить ему долги за ее услуги, которые, впрочем, никоим образом ИИ не касались. Григорий проявил неожиданную твердость, продолжая при этом пользоваться указанными услугами в кредит. По удачному выражению Жанны, ее клиент оказался непокобелим . Жанна всё еще вела себя дипломатично, но ее уже душила бессильная злоба. И вдруг она поняла, что злоба не бессильна и что прессануть шантажиста будет гораздо дешевле, чем с ним, допустим, делиться. Она попросила Лёлека – кого же еще? – так поговорить с Гришей, чтобы на ближайшие полгода он обеспечил ему больничный режим. Но Лёлек стал тянуть. Потребовал задаток, а получив его, вышел, что называется, из проекта. Проще говоря, отказался прессовать Гришу. Для заказчицы это стало настоящим шоком. И вот, в один из дней, придя из магазина, Жанна увидела, что дверь литвиновской квартиры приоткрыта. Она заглянула внутрь и увидела мертвеца. – Значит, все-таки Лёлек! – выдыхает Литвин. – Не понимаю, почему конвоир снял с него наручники. – Я не убивал, да? Не убивал! – протестует Лёлек. – Он действительно не убивал, – подтверждает Чистов. – Получив сообщение Жанны, Лёлек пришел в квартиру Литвиных и увидел мертвое тело. Он обыскал труп и вытащил из кармана бумажник, который затем мы нашли у него при обыске. А также взял валявшийся на полу пистолет. Тоня пожимает плечами: – Странная деталь. Бумажник – это п-первое, от чего избавляется преступник. Берет деньги, а б-бумажник выбрасывает. Как, кстати, и пистолет. – Всё дело в том, что Лёлек не был матерым преступником: так, э-э-э, мелкий уголовник. Он никогда ничего заранее не продумывал. Так и с бумажником… – Чистов хочет погладить Тоню по волосам, но его рука проходит сквозь нее, как сквозь облако пара. – Денег там было не очень много, но бумажник из крокодиловой кожи ему приглянулся. – Я подарил этот бумажник брату на пятидесятилетие, – сообщает Литвин. Тоня укоризненно смотрит на Жанну: – А для чего вы п-писали это сообщение Лёлеку? – А вы-то чего ко мне докапываетесь?! Вы что – майор Чистов? – Жанна делает круг по залу и приземляется на диван. – Ну, поговорить надо было. Кому, спрашивается, это интересно? От стены отслоилась тень и присела на корточки перед Жанной. – Мне… Мне интересно, да?

Душа Жанны в экстренном порядке делает обратный круг и оказывается на безопасном расстоянии от Лёлека. Собственно, здесь любое расстояние безопасно. Души – они даже подраться не могут… Майор задумчиво смотрит на Жанну. – Вы звали его поговорить – в чужой квартире с трупом? Неубедительно. Ну, просто вообще никак. – А я не собираюсь вас убеждать. Душа свободна – может и улететь! Или вы хотите взять с нее подписку о невыезде? А я вот вас еще немного послушаю – и бесследно исчезну! Майор вздыхает. – Если и исчезнете, то не бесследно. Я думаю, бесследно не исчезает никто. То, что мы знаем о душе человеческой, дает такую надежду. А иначе в чем смысл нашей жизни? В чем смысл нашей жизни? Или, сформулировав то же по-другому: что́ есть душа, которая продолжает жизнь даже тогда, когда тело рассы́палось в прах? Вопрос, который, возможно, ставили и до майора, но актуальность его не становится от этого меньше. Ответить на него сколько-нибудь полно не мог ни Чистов, ни я, ни даже Филипп Семенович Прохлада. Каждый отвечает на этот вопрос в соответствии со своим умонастроением и родом занятий. Отвечают все – верующие и неверующие, рабочие и колхозницы, принцы и нищие. Отсутствие ответа обессмысливает всё остальное. Поэтому, отвечая на вопрос кто убийца, желательно заодно ответить и на вопрос о смысле жизни. Так считал майор Чистов. Как и следовало ожидать, в один прекрасный день из пансионата исчезает душа Жанны. Перечитал сообщение об исчезновении: оно грешит неточностями. Прекрасный ли это день – судить Жанне, да и день ли? Речь ведь в данном случае еще не идет о вечности в полном смысле слова – скорее, это какие-то очень размытые дни, переходящие в один день немерцающий. – Куда делась Жанна? – спрашивает душа Георгия. – Кто-то же должен был это видеть! Ему отвечает Тоня: – Я в-видела. Жанну унесли ангелы. – Ангелы? Сколько же их было? Дама, как ни крути, корпулентная. Тоня внимательно смотрит на Георгия. – Двое. Черный и белый. Взяли ее под руки и понесли. Она вдыхает, чтобы добавить что-то еще, но в это мгновение для меня внезапно меняется место действия: мое присутствие требуется в больнице. Тело повествователя лежит на операционном столе. Окружающие его медики работают молча. Время от времени раздается звяканье инструментов, бросаемых в никелированную емкость. В какой-то момент хирург отрывает взгляд от пациента и спрашивает: – Знаете, что для меня самое трудное в профессии? Встречного вопроса не следует: коллеги вежливо ждут продолжения. На самом деле они всё знают, потому что зав. отделением повторяет это ежедневно. Проходит минута или две. – Самое трудное для меня… – Хирург выдерживает еще одну паузу, и глаза его наполняются слезами. – Самое трудное – это закрывать глаза умершему. Которого я лечил. Не сказать, что эти слова открывают перед пациентом радужные перспективы. Но он их не слышит. И не видит, как, подняв руку, хирург большим и безымянным пальцами закрывает в воздухе воображаемые глаза. Глядя на свое тело, душа оперируемого думает, что от этой неприятности хирург будет, видимо, избавлен: глаза вашего покорного слуги закрыты. Вашего покорного слуги и автора этих строк… Кажется, я сейчас впервые не соглашаюсь с Прохладой.