Книга Восьмой свидетель, страница 119 – Стив Кавана

— Зачем вам его убивать?

— По целому ряду причин. Для начала, он убрал одну из моих целей, прежде чем я успел нанести этому человеку визит. Он – конкурент, но в моей сфере деятельности конкуренция вообще, как бы это сказать… волчья? Давайте назовем это дарвиновским подходом к экономике наемных ликвидаций. С уменьшением числа действующих профессионалов расценки неминуемо вырастут. Этот фактор тоже нельзя сбрасывать со счетов. Большинство моих жертв не подозревают о моем существовании, пока не почувствуют мое лезвие у своего горла. Ангел знает, как я работаю. Подобное испытание доставит мне немалое удовольствие.

Я встал – медленно, уверенно, чтобы мистер Кристмас не воспринял это как вызов.

— Передайте «Достойнейшим Нью-Йорка» кое-что от меня, хорошо?

— Конечно, – сказал он.

— Скажите им, чтобы отвалили. Пока еще не слишком поздно.

— Боюсь, они не очень-то хорошо отреагируют на это послание. Мы с Ангелом не единственные, кто рассчитывает получить деньги за вашу голову. «Восемьдесят восьмые» тоже вас ищут.

— Неонацисты?

— Они самые.

— Есть еще какие-нибудь хорошие новости для меня?

— Да, я думаю, дело близится к развязке. Все это очень скоро закончится. Так или иначе.

После предательства Алтеи Элисон все больше и больше полагалась на Руби. Она даже вручила ей ключ от дома. Когда Руби с утра приехала к Джексонам в первый день суда и вошла внутрь, Элисон была на кухне, в своем темном деловом костюме. Руби уже понемногу привыкала видеть ее без макияжа. Хотя не то чтобы Элисон когда-либо особо им увлекалась – просто тональный крем и несколько легких штрихов тут и там. После смерти матери все это потеряло смысл. Элисон каждый день плакала. Это была не просто потеря – это была темная рана где-то глубоко у нее внутри, которая никогда так и не заживет. И сегодняшний день ознаменовал начало судебного процесса, в результате которого ее мужа могли отправить в тюрьму на всю оставшуюся жизнь – еще один серьезный повод для скорби.

— Пусть Томас валяется в постели, сколько ему захочется, – сказала Элисон. – Никто из нас не высыпается. В холодильнике остались…

Тут она уже не смогла сдержать нахлынувших эмоций, чуть не забившись в конвульсиях – живот и грудь у нее сотряслись от сильных рыданий. Руби сжала губы, придвинулась ближе и нежно погладила Элисон по спине, как ребенка.

— Все будет хорошо. Я просто в этом уверена. Джон – хороший человек. Он не совершал этого ужасного поступка. Люди это поймут, – сказала она.

— Я просто… – Элисон попыталась озвучить свою мысль, как будто это могло подарить ей немного душевного покоя. – Вчера вечером я приготовила домашнюю лазанью. Джон любит мою лазанью. Я по-прежнему готовлю его любимые блюда. Ничего не могу с собой поделать. Это так глупо… Он слишком измучен беспокойством, чтобы есть, но я постоянно думаю, что лучше бы ему насладиться этой едой сейчас, потому что, если что-то пойдет не так, он больше никогда не сможет поесть вместе с нами…

Есть самые простые вещи, которые иногда причиняют людям боль в трудные времена. Запахи, еда, сувениры на холодильнике, памятные подарки, старая кофейная кружка, звук поворачиваемого ключа во входной двери, даже стул с потертым мягким сиденьем, все еще хранящим отпечаток того, кто на нем некогда сидел, – все это повседневные минные заграждения, за растяжки которых иногда вдруг цепляется разум, высвобождая все подавленные негативные эмоции и побуждая их с треском вторгнуться в реальный мир. Для Руби это был звук кубиков льда, падающих в стакан, и запах бурбона. Но хуже всего было это гудение.