Книга Восьмой свидетель, страница 149 – Стив Кавана

Супруги молча наблюдали, как их сын играет с Кларенсом, а потом я вдруг что-то услышал.

Сначала этот звук был совсем слабым, но становился все громче.

Гудение.

Пчела или оса?

А потом я увидел его источник. Мимо с гудением пролетела огромная мясная муха. Кларенс тоже это засек, проследив за ее перемещением по воздуху.

Немного пометавшись по кухне, муха вылетела в прихожую, и он потрусил вслед за ней.

— Кларенс! – позвал я, выходя туда вслед за ним.

В холле пес неподвижно застыл, разглядывая что-то на стене.

Я предположил, что эту самую муху. Он глухо зарычал, а потом заскулил.

— Что такое, дружок?

Когда я подошел ближе, гудение стало громче. Кларенс вроде как уставился на картину на стене. Картина была более чем странная. На первый взгляд, она совершенно не вязалась с остальными элементами оформления дома. Золоченая рама, а внутри нее сидит в кресле какой-то старик в черно-красном одеянии, с распятием в руке, выглядывающий из этой рамы, словно из окна. Это не было похоже на те картины, которые я видел в детстве, – где глаза изображенных на них людей словно следуют за тобой по комнате. Но написано было здорово. И картина была старой. Очень старой.

Муха ползала по неровной поверхности краски, время от времени взлетая и с гудением тычась в нее.

Кларенс залаял.

— Эй, это всего лишь муха. Успокойся, дружок! – прикрикнул я на него.

Муха оторвалась от картины и улетела обратно на кухню. Секунду Кларенс смотрел ей вслед. Но не двинулся следом. Все так и стоял, расставив лапы и уставившись на темную страшноватую фигуру. Еще раз гавкнул. Картина ему явно не нравилась. Мне тоже.

— Она принадлежала моей матери, – сказала Элисон, присоединяясь к нам в прихожей. – А до этого ее матери, и она передала эту картину мне. Как и многие другие вещи. Большинство из них до сих пор у меня. Кроме того ожерелья. Я бы не задумываясь отдала этот портрет, только чтоб вернуть свое ожерелье.

— Вы поймали Алтею, когда она пыталась украсть браслет. А ожерелье полиция так и не нашла? – спросил я.

Она покачала головой:

— Моя бабушка потратила целое состояние, чтобы отыскать этот портрет после войны. Тот был спрятан в подвале в Варшаве, у ее подруги. И в пятидесятые годы перевезла его сюда. В детстве эта картина мне никогда не нравилась. Она пугала меня. Иногда мне казалось, будто этот священник смотрит прямо на меня. Глупость, конечно… Мне пришлось повесить ее на стену, когда мама подарила его нам на свадьбу. Ничего другого не оставалось. Сначала я не хотела, но когда она приходила, то всякий раз спрашивала, куда я девала портрет священника. С ней бывало трудно. Но я даже по этому скучаю. В конце концов Джон повесил его здесь, только чтобы она отстала. Вроде как в сторонке. Вы видите его всякий раз, когда поднимаетесь по лестнице, но он все-таки не настолько на виду, чтобы большинству людей приходилось на него смотреть. Я хотела снять его еще с тех самых пор, как мама… но у меня не хватило духу. Пока что.

Элисон вытерла слезу, и Джон, который тоже присоединился к нам в холле, обнял ее за плечи и легонько поцеловал в волосы – просто как напоминание о том, что он вместе с ней в ее горе.

— Руби тоже боится этого красного человека, – неожиданно сказал Томас.

Их уборщица и няня – Руби… Я еще не был с ней знаком. Но настал момент это исправить.