Книга Интрижка, страница 35 – Флора Коллинз

У турникетов я резко повернулась к нему.

— Оставь меня в покое! Я хочу домой. У меня был тяжелый день.

Его лицо напряглось, губы скривились. Я отошла подальше, приложила карту к считывателю, толкнула створку и направилась к другому концу станции, еще чувствуя на руке призрачную хватку.

Я гадала, пойдет ли Том за мной. Но когда оглянулась, увидела только грязные стены да прохожего, который покупал транспортную карту за четвертаки. И со вздохом шагнула в вагон, оставляя события вечера за спиной.

Сейчас

Волосы Хамано разбросаны повсюду. На моем туалетном столике, в углах моей комнаты, даже в самых необычных местах вроде подоконника я нахожу шелковистые пучки. Собираю их пылесосом, раскладываю повсюду саше с шалфеем – в конце концов, я дочь своей матери. Куин вопит, чтобы открыла окно. Соседка снизу с ужасно громкой собакой на поводке, увидев меня, замирает, словно призрака встретила. Я обхожу ее, как шустрый дух, наваждение.

Скучала по своей квартире. По выходящему на солнечную сторону окну в гостиной, по одной сломанной конфорке. По уродливым светильникам и пыльным корешкам книг на огромной полке. Скучала по Куину, запаху его органического стирального порошка, привычке насвистывать в душе и всегда использовать подставку для кофейного столика, хотя он и так со специальным покрытием.

Хорошо вернуться домой. Правда, уже на следующий день мы собираемся в Вест-Виллидж на церемонию – я просыпаюсь в поту и ловлю ртом воздух. Мне приснился Том. Он заявился на церемонию, подошел ко мне и поцеловал громко и смачно. А после сожрал меня без остатка, причем из мокрого жующего рта выпадали кусочки моей плоти. Мне было больно. Больно даже во сне, хотя это вроде бы невозможно. Пожалуй, я хотела страдать, как страдала она, когда ядовитые испарения погрузили ее в забытье, в мертвый сон.

Долго моюсь в душе, мажу кончики волос кондиционером, тупо глядя на воду, стекающую в слив, и представляю, как она окрашивается в алый от крови, ее крови. А потом и правда появляется кровь – месячные начались раньше, и я в который раз задумалась: а ведь тело Одилии застыло навеки, и сама она не научит Пенелопу, как относиться к своему отражению в зеркале.

Надеваю мешковатое скромное платье из крепа, бежевые туфли и свободное пальто кремового оттенка, которое болтается ниже лодыжек. Наношу только капельку макияжа – скрыть синеву под глазами. Волосы я давно обстригла, еще когда по новостям меня показывали с длинными. Теперь они до плеч, ломкие, кончики секутся – я добрых полгода не ходила на стрижку. Собираю их в пучок, гляжу в зеркало и отчаянно надеюсь, что увиденное мне понравится. Всегда ведь нравилось.

Куин подходит ко мне в гостиной. Целует руку и внимательно оглядывает.

— Знаешь, я на тебя не давлю. Я же тебе сунул приглашение под нос, предложил пойти. Можем остаться, только скажи. Или уйти, чуть что не понравится. Сходим перекусить.

Делаю глубокий вдох, закрываю глаза и думаю о юной застенчивой Одилии с выщипанными без меры бровями. Я хочу пойти. Пойти, увидеть ее близких. Увидеть в ней живого человека, а не свою антагонистку, свою трагедию.

— Идем, – говорю я, и мы с Куином под руку спускаемся по лестнице.

Церемония проходит во дворе красивого многоэтажного дома на солнечной стороне. Кто же все организует? Наверное, друг или подруга. Интересно, он или она знает, что меня пригласили? Шагаю по выложенному мозаичной плиткой полу, не снимая солнцезащитных очков. Нас останавливает усатый охранник. Журналистам проход запрещен. Охранник просит выложить телефоны, проверяет, нет ли у нас камер и других устройств. Все в порядке, нас впускают.