Книга Заживо погребенный. Отель «Гранд Вавилон», страница 88 – Арнольд Беннет

— А мне нравится! – шепнула Элис, разглядывая плиту. – По-моему, красиво.

Ну, а он сказал, ведь так он правда думал, потому что ему снова захотелось жить, до дрожи захотелось жить:

— Как хорошо, что меня там нет.

И они друг другу улыбнулись, и руки их непроизвольно встретились.

Несколько дней спустя епископ и капитул, подстегнутые жаркими укорами «Дейли рекорд», подправили плиты Валгаллы, под покровом ночи перенеся бренные останки бессмертного организма, известного как Генри Лик, на другое место.

На борту

Несколько дней спустя Северо-Германский пароход компании Ллойда вышел из Саутгемптона в сторону Алжира, среди прочих пассажиров унося Прайама и Элис. Стояла звездная, ветреная ночь, и белый кипень, вихрясь с кормы, тропой бежал к отодвигающейся Англии. Прайаму полюбились склоны Патни, широкая река под ними; но, покидая Англию, он, по-моему, не слишком тосковал. Пребывание в нашей стране не венчало его блеском. Он был не создан для светской жизни, не умел произвести впечатление, покрасоваться, и вовсе не выказывал благоразумия на важных поворотах своей судьбы. Он не умел красиво говорить, ни как-то уж особенно читать, ни выражать себя в выверенных поступках. Он умел выражать себя только на кончике кисти. Он только умел писать дивной прелести картины. И это в нем было главное. Во всем второстепенном он порой бывал даже и глуп. Но никогда он не бывал глуп на холсте. Тут он высказывался весь, высказывался в совершенстве для тех, кто умел его понять, для тех, кто умеет его понять, для тех, кто будет понимать его еще пятьсот лет. Так зачем же требовать от него еще чего-то? Зачем же в нем разочаровываться? Не требуем ведь мы от канатоходца, чтоб он играл прекрасно на бильярде. Вот вы, вы, зерцало благоразумия, вы-то, уж конечно, не совершали бы тех ляпов, не оступались бы, не обмишуривались, как Прайам; зато, понимаете ли, кой в чем в другом он был великолепен, прошу прощения, не вам чета.

А пароход спешил по белой удлиняющейся тропе, все прочь от Англии, и один вопрос время от времени всплывал в голове Прайама:

«Интересно, что они в следующий раз насчет меня придумают?»

Только не воображайте, будто бы они с Элис смотрели неотрывно на наш необычайный остров. Нет! Ничего подобного не происходило, и на то были у обоих у них свои причины. Лишь в минуты сравнительного покоя, всегда сменяющие вспышку, Прайам тихо размышлял, и видел собственные ограничения, и думал радостно о тех годах, какие расстилались перед ним, посвященные единственно тому, что так умел он делать, в сладостном изгнании с очаровательницей Элис.

— Слушаю, сэр?

Жюль, легендарный метрдотель «Гранд Вавилона», церемонно склонился перед энергичным мужчиной средних лет, когда тот стремительно вошел в курительную комнату и сел в плетеное кресло в углу возле зимнего сада.

Было без четверти восемь особенно душного июньского вечера, и в «Гранд Вавилоне» готовились подавать ужин. Мужчины самых разных комплекций, возрастов и национальностей, но каждый в безукоризненном вечернем наряде, рассеялись по просторному, залитому мягким светом помещению. Из зимнего сада доносился слабый аромат цветов и журчание фонтана. Направляемые Жюлем официанты тихо ступали по толстым восточным коврам, держа подносы с ловкостью жонглеров, принимали и разносили заказы с преисполненным важности видом, секрет которого известен лишь действительно первоклассному персоналу.