Книга Разоблачение Оливера Райана, страница 70 – Лиз Ньюджент

Я снова и снова перебираю то, что знал о сестре в последние годы ее жизни. До того как мы уехали во Францию, Лора была веселой, кокетливой девушкой с блестящим будущим. В течение того лета семьдесят третьего года в ней начали появляться изменения. Я был удивлен похвалой мадам в ее адрес. Удивлен, но и несколько успокоен.

Похороны морально опустошили нас. Оливер прислал нам соболезнования в красиво написанной открытке, но сам приехать не смог. Несмотря на все иные эмоции, переполнявшие меня, я был немного зол на него. Я подумал, что это невежливо по отношению к моим родителям, ко мне и памяти Лоры. Что могло быть настолько важным, чтобы он не смог приехать?

С помощью полиции нам удалось остановить публикацию фотографии на телевидении и во всех газетах, кроме одной. Похороны были скромными, и после них открытки с соболезнованиями приходили еще нескольких месяцев. Самоубийства обычно осуждаются, и люди не знали точно, как им выражать свое сочувствие. Поэтому мы старались справляться своими силами, чтобы не ставить в неловкое положение друзей.

Я не думаю, что отношение к самоубийству изменилось с тех пор. Когда кто-то умирает от рака, течение болезни обсуждается открыто, через все стадии ухудшения, но в случае самоубийства такого обсуждения не происходит и выплеснуть свое горе некуда. Оно становится просто маленьким грязным секретом пережившей тяжелую утрату семьи.

Я знал, что депрессия Лоры началась еще во Франции, и мне было интересно, не известны ли Оливеру ее причины. В конце концов, он знал ее ближе всех. Я даже подумал, а не была ли она беременна, когда мы оставили ее там? Но, зная Лору, я не могу себе представить, чтобы она сделала аборт или отказалась от ребенка, независимо от того, на какой позор это могло обречь ее в те времена. А вдруг она забеременела и у нее случился выкидыш? Я поделился этой идеей с Оливером, но он был поражен таким предположением. Это не приходило ему в голову. Я пожалел, что сказал это, потому что ему, наверное, показалось, будто я пытаюсь его в чем-то обвинить.

Много лет спустя в одной из своих книг Оливер назвал героического персонажа в честь Лоры. Я оценил это. Он снова связался с нами где-то в начале восьмидесятых, чтобы деликатно спросить, нельзя ли устроить его свадьбу в L’Étoile Bleue.

К тому времени Дермот уже присоединился ко мне в качестве метрдотеля. Я оставался шеф-поваром. Несмотря на неловкость нашей первой встречи, оказалось, что Дермот отлично ладил с людьми, помнил их имена, дни рождения и любимые напитки. Он также оказался отличным организатором и сумел переманить к нам лучших официантов города. Люди возвращались в ресторан не только из-за еды, но и из-за превосходного обслуживания и внимательности, которую проявляли к клиентам Дермот и его команда.

Ресторан располагался в здании бывших конюшен, и я со всем удобством проживал в квартире над обеденным залом. Я специализировался – naturellement – на деревенской французской кухне, которую один злющий критик уничижительно назвал «крестьянской едой», на самом деле довольно изысканной для Дублина тех времен. А поскольку у нас была лицензия на алкоголь и мы брали поздние заказы, то быстро стали популярны среди театральной публики. В общем-то, двусмысленное достижение – они пили как рыбы и придавали заведению некоторую гламурность, но часто бывали не в состоянии оплатить счет или их приходилось укладывать спать после закрытия. Истории, которые я мог бы рассказать о дублинских закулисных проказах, оставили бы без работы обозревателей светской хроники, но мы гордимся своим умением хранить чужие тайны. И Дермот иногда бесит тем, что даже мне не рассказывает, кто с кем спит.