Книга Двенадцать граней страха, страница 39 – Марина Серова

— Конечно, — согласился Никишин, — но для многих восточных коллекционеров эти верования реальны. Они действительно убеждены, что их редкости приносят им удачу. А если такой человек узнает, что его талисман подменили… — он щелкнул пальцами, — психологический эффект будет разрушительным. Он начнет сомневаться во всем, принимать неверные решения, видеть знаки беды там, где их нет.

Я задумалась. Именно это и происходило с членами Клуба ценителей Востока. Финансовый крах Крутовской, болезнь Гордеева, паника Дорохова — все это могло быть результатом не мистического ритуала, а простого психологического воздействия. Они сами разрушали свои жизни, поверив, что лишились своих талисманов удачи. А смерть Лаптева — убийство, и никакой флер мистики здесь ни при чем.

— А если человек не просто провел ритуал, но еще и искренне ненавидит владельца артефакта? Если его цель — не получить удачу себе, а отнять ее у другого?

Никишин пристально посмотрел на меня.

— Тогда это уже не «бянь мин», а «бао чоу» — месть. И в китайской традиции месть может быть очень изощренной, растянутой на годы. Умный мститель не убивает врага сразу — он заставляет его страдать, лишая всего, что тому дорого.

Я вспомнила слова Венчика Аякса о молодом китайце, недавно освободившемся из колонии. Десять лет заключения — достаточный срок, чтобы обдумать план мести. Особенно если ты был осужден несправедливо, а твоя мать не выдержала позора и покончила с собой. А потом и отец умер от инфаркта. И из родственников остался только дядя…

— Еще один вопрос, Михаил Борисович. Что значит кукла, похожая на человека, с иглой в сердце?

Никишин нахмурился.

— В китайской традиции это символ «застывшего сердца» — человек, который получит такую куклу, должен понять, что ему отказано в прощении. Его сердце будет «заморожено» — он потеряет способность радоваться жизни, обретет лишь страх и паранойю. Кукла — это последнее предупреждение перед тем, как мститель перейдет от психологического давления к реальным действиям.

Я поблагодарила профессора за консультацию и вышла из кабинета с тяжелым сердцем. Картина происходящего становилась все яснее, и она не сулила ничего хорошего ни Крутовской, ни остальным членам клуба.

Вечером, вернувшись в конспиративную квартиру, я нашла Крутовскую в гораздо более спокойном состоянии. Она сидела в кресле с чашкой чая, листая какой-то журнал.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила я.

— Лучше, — призналась она. — Но я все еще боюсь возвращаться домой.

— И правильно делаешь. — Я села напротив нее. — Элизабет, мне нужно задать тебе еще несколько вопросов о том давнем деле. Ты упоминала, что сомневалась в виновности Чена Ли. Почему?

Она отложила журнал и задумалась.

— Его защита была слишком слабой, как будто специально проваленной. А экспертизу проводил только Лаптев, без привлечения независимых специалистов. И потом, приговор был несоразмерно суровым — десять лет за контрабанду культурных ценностей и подделку документов…

— А Ветров? Как вел себя судья во время процесса?

— Странно, — она нахмурилась, вспоминая. — Он торопил все стороны, почти не задавал вопросов, не вникал в детали. Как будто решение было принято еще до начала слушаний.

— И Дорохов…

— Василий Петрович был очень доволен исходом дела, — она вздохнула. — Я помню, как он произнес тост на ужине после аукциона: «За справедливость, которая всегда найдет путь к тем, кто умеет за нее платить».