Книга Билет в счастливую жизнь, страница 31 – Марина Серова

— Полагаете, не будь Селиверстова, Подхомутников выставил бы ваши работы? – полюбопытствовала я сочувственно. Переводников взметнул руками:

— Дождешься от этих прихлебателей от искусства! Не было бы Селиверстова, нашелся бы другой какой маляр! – Помолчав, он проговорил тихо и обреченно: – Поймите, мне не за себя обидно. Я что… выставляюсь на аукционах, и, между прочим, Запад мои работы покупает. Обидно, что не дают обывателю даже малой возможности расширить границы восприятия. Понять, что есть искусство, а что – ремесленничество. Поймите, здесь, – он обвел рукой свои работы, – энергетика, личность, мощь! А эти… малевальщики… знаете, как они – не все, но многие – работают? Через проектор передают на чистый холст картинку, фотографию там, и разукрашивают! И это – искусство?

Ну, в принципе, некоторая логика в объяснениях Переводникова была.

— Григорий Алексеевич, скажите, вы встречались с Иннокентием Константиновичем вечером того дня, когда он был убит? – прервала я словесный поток разошедшегося Переводникова.

— Встречался, да. Ну и что?

— Расскажите, по чьей инициативе и где произошла эта встреча, – попросила я.

— По инициативе Подхомутникова, по чьей же еще? Неужели вы думаете, что я буду навязываться, после того как мою кандидатуру отвергли самым беспардонным образом? У меня есть и гордость, и самоуважение! Но Подхомутников позвонил и предложил встретиться. Я согласился. Ну, мы и встретились.

— Где вы встретились? – спросила я.

— В кафе «Подснежник», – ответил Переводников.

— Во сколько вы там оказались? – продолжала я уточнять.

— Ну, часов в шесть вечера или около того.

— И долго вы там пробыли? – задала я очередной вопрос.

— Да нет, не особенно. Собственно, можно было и не встречаться. Подхомутников, царствие ему небесное, всё нравоучения мне читал. Дескать, начни, Григорий Алексеевич, писать как раньше, то есть в понятной, общепринятой манере. Тогда и твои картины будут участвовать в выставках. Ну уж нет! Я уже перерос реалистический этап. Это все равно что после института снова вернуться в начальную школу. Да и вообще, никто не может принудить художника творить по приказу. Это, кстати, касается не только живописцев, но и писателей, и поэтов. Но я не стал затевать дискуссию по этому поводу, просто встал и ушел.

— А Подхомутников остался в кафе? – спросила я.

— А я откуда знаю? – Переводников пожал тощими плечами. – Может, и остался, а может, и нет. Я же первый вышел из кафе. Что стало с ним дальше, я не знаю.

— Как не знаете? После встречи с вами Подхомутников был убит в своей квартире, – сообщила я.

— Да я-то тут при чем?

— Скажите, Григорий Алексеевич, что вы делали после того, как вышли из кафе? – спросила я.

— Пошел домой.

— Во сколько вы пришли домой? – тут же спросила я.

— Ну, часов в восемь вечера.

— И больше вы из дома не выходили? – продолжала уточнять я.

— Нет, не выходил.

— А кто может подтвердить ваши слова? Есть свидетели?

— Вам что, нужно мое алиби?

— Да, очень нужно, Григорий Алексеевич.

— Значит, все-таки подозреваете, – хмыкнул он. – Да господи ты боже мой! Есть у меня свидетели, есть у меня алиби, не беспокойтесь! Я пришел домой, а тут меня сосед зазвал к себе, у него сын вернулся из армии. Ну и пошло-поехало, пьянка-гулянка до небес. Я вообще-то не употребляю, но тут такой повод. Короче, сидели мы практически до полуночи, все могут подтвердить, что я никуда не отлучался. Идемте сейчас ко мне, сосед все подтвердит, – предложил Переводников.