Книга Смертельное лекарство, страница 44 – Марина Серова

— Нет, никогда. Ну, разве что в общих чертах. Я вижу, например, что он чем-то расстроен и злой, спрашиваю: что, неприятности? Он скажет — так, не раскрывая деталей, мол, поставщик подвел или еще что.

— Марина Борисовна, давайте начистоту, хорошо? Вы знали, что «Матушка» связана с подпольной водкой?

— Водка? Правда? — Ее удивление не было наигранным. — Нет, он никогда ничего такого не говорил. Правда, как-то раз… нет, два раза он что-то проронил, что вот, мол, правительство запрещает торговлю спиртом, это создает проблемы… да, припоминаю. И про бутылки он упоминал как-то. Но я не думала…

— Хорошо. А про другие дела фирмы?

— Ну, о магазинах он много говорил — какие купили, какие собираются покупать. Он мне полностью доверял, ничего… — Она умолкла, сообразив, что ее фраза о полном доверии уже не соответствует истине.

— Так, хорошо, — поощрила я ее. — Пожалуйста, вспомните все деловые разговоры, всех людей, которых упоминал Геннадий Егорович — хотя бы только однажды. Это очень важно.

— Ну, так… Туркин — этого чаще всего. Потом Женю, конечно. Но его не в связи с делами, а просто как сына Петра Петровича — тот за успехами сына следил, помогал, а Гена был поэтому в курсе. Еще Микрошин… Мирохин…

— Митрохин? — подсказала я.

— Да, правильно: Митрохин. И Лунин. Еще Жиганов, Кирпичев.

Марина Борисовна называла имя за именем. В основном это были известные в городе предприниматели, чиновники разных администраций и инспекций. Некоторые фамилии я не знала и поэтому переспрашивала. Наконец список иссяк.

— Вот, кажется, все, — заключила она. — Хотя нет. Еще он говорил о каком-то провизоре. Иногда он этого человека называл каким-то древним именем. Вроде Цезаря. Он всего раза три говорил о нем. И у меня сложилось впечатление, что он этого Цезаря опасается и не любит.

— А что именно он говорил?

— Ну, что провизор опять чего-то требует.

— Денег?

— Нет, не денег, там был какой-то договор… или соглашение… Он только обмолвился так, в сердцах, и сразу замолчал, а больше на эту тему не распространялся.

— Кто это, по-вашему, мог быть?

— Не знаю, — она беспомощно развела руками. — Гена умел держать язык за зубами и хранить секреты даже от близких людей. Ближе меня у него никого не было. Это я точно знаю, он мне не раз говорил, что жене он рассказывает гораздо меньше, чем мне, никогда с ней о делах не советуется, а со мной советовался иногда — о магазинах, например, что я о них думаю, чем в них лучше торговать.

— Марина Борисовна, а не могло быть так, что Геннадий Егорович, опасаясь за свою жизнь, куда-нибудь спрятался?

— Могло, — подумав, ответила она. — Он не раз подумывал, как он выражался, «лечь на дно». «Как подводная лодка», говорил. Он Высоцкого очень любил… Ой, что это я о нем, словно о мертвом! — воскликнула она.

Я сразу вспомнила Катю Лунину. С Олегом, кажется, пока самого страшного не произошло. Приметы не всегда сбываются. Но, конечно, лучше не искушать демонов судьбы. Как легко, оказывается, даже близкие люди ставят крест — пусть подсознательно — на исчезнувшем или попавшем в беду человеке!

— И куда он мог направиться в таком случае? — продолжала я расспрашивать, сделав вид, что не заметила ее оговорки. — Может, у него был хороший друг? Знакомые?

— Нет, — она покачала головой. — Друзей у него не было. Лучше скажем так: друзей у него нет. Те, что были до тюрьмы, исчезли, а новыми не обзавелся. Я была его единственным другом.