Книга Белая стрекоза и три папы, страница 123 – Янина Корбут

— Ладно, сейчас не время выяснять отношения. Мне нужно проверить кое-какие свои соображения. А тебе лучше уехать отсюда и постараться забыть всю эту историю, если не хочешь встретиться с приятелем того, кто тыкал тебе в спину пистолетом.

— Ты так говоришь, как будто знаешь, кто это был.

— Хочешь, приоткрою тебе завесу тайны? Этот пистолет сразу после убийства я обнаружил у себя под кроватью и едва успел избавиться от него. Правда, бросил близко, чтобы его как можно скорее нашли.

— Пистолет был у тебя…

— Мне его подбросили, дорогая, кто-то хотел поиграть со мной, только я таких игр не терплю и теперь точно узнаю, кому пришла в голову такая шутка.

— Час от часу не легче…

— До связи, — шепнул Дубровский и легонько коснулся моих губ своими. Будто прощался навсегда. Где-то вдалеке слышался голос мамули. Грубыми и совершенно не женскими словами она сообщала отцам, тащившим ее чемодан все, что думает об их разгильдяйстве и моральном облике.

Деревья вокруг стояли черные, молчаливые, словно огораживали нас от остального мира. В деревенской тишине громко скрипел песок под ногами.

Тукач метался по деревне с какими-то бумагами в руках. Он был зол, потому что давеча отправился к Вальке на разговор, заметил у нее под кроватью мужские ноги и, выхватив пистолет, заорал: «Сдавайся, гад!».

Гадом оказался помощник капитана Юрий, уставший рыбачить и переключившийся на другой вид развлечений. Об этом по секрету папе № 1 рассказал Чередничко, и мы долго хохотали, представляя себе эту картину. А вот найденные на заборе вещи, как оказалось, украли у Колечки. Он клялся, что те валялись у него в сарае еще с лета, а сам сарай никогда не закрывался по причине того, что брать там нечего.

Очевидно, ясности пока не прибавилось. Чередничко меланхолично ходил следом за Тукачом, а заметив, что мы загружаем сумки в багажник, подошел попрощаться. Пожал руки мужчинам и пообещал, что нас в покое не оставят. Тукач стоял поодаль, массируя пальцами переносицу и устало глядя на нашу отъезжающую толпу. Местные, в том числе и дед Толик с Колечкой, тоже были тут.

Папа № 2 организовал несколько джипов высокой проходимости, и сейчас они, заляпанные грязью по самые стекла, сердито тарахтели моторами. Чтобы сесть в них, надо было пройти по доскам. Тимура с Васяткой проводили и загрузили первыми, вместе с сумками.

Провожая нас, участковый потел лысиной, несмотря на морозчик, одышливо пыхтел и в конце завернул что-то в духе «всегда вам рады». Наши красноречивые взгляды его смутили, и он тут же исправился:

— Ревень через плетень… Скатертью дорога. В смысле, ни пера… Короче, вы поняли.

Славик сразу же радостно принялся рифмовать:

— Ни пера, ни хе…

— Славка, цыц! — рявкнула бабуля и пинком отправила Славика переходить жердочки.

— И Кафку, Кафку не забывайте! — прокричал папа № 3 махающим, на что Колечка прослезился и в ответ проорал:

— Не волнуйтесь! И грефневую, и рифофую, и пфеную будем, как положено! А где же фаш черняфенький? — обратился он вдруг ко мне. — Раньше съехал?

— Какой еще чернявенький?

— Ну как же, помню, выпивали мы с дедом Толиком, а он в окно заглядывал…

— Так, Колечка, отстань от людей, не видишь, им ехать надо, — взял его под локоток фельдшер и пояснил: — Видите, я его отварами второй день пою, понемногу приходит в себя. Сегодня вообще не пил, правда, городит всякую околесицу. Но что вы хотите, столько лет беспробудного пьянства. И главное, никогда не соглашался на мое лечение. А во время вашего тут пребывания впечатлился. Люди мрут как мухи, говорит. Пожить захотелось. Оно и верно…