Книга Белая стрекоза и три папы, страница 126 – Янина Корбут

— Вы же не растили сына. Почему считаете, что так хорошо его знаете? — сглотнув комок в горле, спросила я. В груди разлилась свинцовая тяжесть, готовая вот-вот прорваться слезами наружу. Но я не хотела давать этому человеку повода думать, что его слова достигли цели.

— Поверь, так будет лучше. Да, сейчас он влюблен, но долго ли это продлится? Или ты думаешь, что он на самом деле приехал в ваш город только ради тебя?

— Когда на теплоходе произошло убийство, его личность могли раскрыть в два счета. Он очень рисковал, но остался со мной.

— Он остался, потому что не должен был выдать свою настоящую личность. Скройся он с места преступления, это сразу бы привлекло внимание следака. У Доната было конкретное задание. Выйти на связь с нужным мне человеком и договориться о возможном сотрудничестве. Именно этим он сейчас и занимается. Когда закончит, думаю, наведается к тебе снова. И вот тогда ты и должна будешь сказать ему, что он тебе не нужен.

— А если нет?

— Я настаиваю, чтобы ты проявила благоразумие. И будет лучше для всех, если о нашем разговоре Донат не узнает.

— Всего доброго.

Отбросив телефон на диван, как ядовитую змею, способную в любой момент ужалить доверчивого простака, я дала волю чувствам. И разрыдалась, выплескивая напряжение последней недели и свою боль, так долго скрывавшуюся под непроницаемой броней.

— Дни поздней осени бранят обыкновенно… — пробормотала я, вытирая слезы.

Я постоянно чего-то требовала от Дубровского. Соответствовать идеалам, вести добропорядочный образ жизни, быть, стремиться. Явить мне белую стрекозу в ноябре, в конце концов. А что я сама из себя представляю? Привыкла смотреть на себя глазами близких, которые видят во мне сосредоточие всех достоинств. А на деле я избалованная девчонка, жизнь которой всегда была благополучной. Мне ли не знать — родителей не выбирают. Вот такой у него был отец. И, соответственно, обеспечил ему такие проблемы и такое наследие. И это все надо как-то разрулить. В его случае было достижением уже то, что он до сих пор остался в живых.

Я потушила лампу, и комната погрузилась во тьму. В ней медленно проступил контур окна, выплыл силуэт шкафа. Я закрыла глаза и продолжила мысленно писать свой роман. Там уже скопилось несколько томов невысказанного, спрятанного подальше от людских глаз, и я пообещала себе, что когда-нибудь все это запишу по-настоящему…

Славик сейчас непременно бы воскликнул:

— Все будет издато!

Подумав об этом, я улыбнулась сквозь слезы.

Это день с его бесконечным моросящим дождем, серой безысходностью способен был вынуть душу у любого. Если, конечно, душа у него еще есть. Я глядела в окно на извилистую ленту асфальта, стиснутую с обеих сторон новыми зданиями, на машины, пролетающие мимо в облаках дождевой пыли, и отвлеклась только, когда на парковку подъехало такси.

Из него вышел Дубровский, запахнул пальто и заспешил в бизнес-центр. И в этот момент дождь словно замер, низкое темное небо неуклюже улыбнулось солнечным просветом, а равнодушные фасады домов расцвели, ожили, заблестели влажными каплями.

Наш офис располагался на пятом этаже, поэтому у меня было время быстро подушиться, поправить волосы и пройтись по губам помадой. Я бы не хотела, чтобы он думал, будто я прихорашиваюсь перед его приходом. Хотя это было именно так, и я снова жутко нервничала.