Книга Тайна серебряного креста, страница 21 – Марина Серова

На кухне – чистота, почти стерильность, контрастирующая со свежевыкрашенной мастерской. Холодильник полупуст. Вино (белое полусухое), сыр, фрукты, молоко, колбаса. Складывалось впечатление, что родители перестали есть после смерти Алисы. Никаких следов лекарств, кроме упаковки обычных витаминов и пачки валерианы. Никаких рецептов, записок врача. Ни намека на депрессию или потребность в сильных снотворных. На полочке над раковиной стояло несколько флаконов духов. Мой взгляд автоматически скользнул по этикеткам. И замер. Один из флаконов – изящный, с темным стеклом и золотистой крышечкой – был мне знаком. Тот самый дорогой, тяжелый, чувственный аромат с нотами кардамона, имбиря и апельсина, который я почувствовала на Лике Сомовой в театре. Я осторожно взяла флакон, проверила уровень – использован наполовину. «Лика? Подарок? Общий вкус? Или… что-то еще?» – промелькнула мысль. Я сфотографировала флакон крупным планом, захватив этикетку с названием бренда и аромата («Mona Di Orio Nuit Noire»), и аккуратно поставила его на место. Еще одна деталь, требующая осмысления. Совпадение? Или знак более тесной или сложной связи между соперницами, чем та, о которой говорила Лика?

Спальня. Вот где дыхание Алисы ощущалось сильнее всего. Большая кровать с шелковым покрывалом цвета шампанского. Туалетный столик, заставленный флаконами духов (среди них больше «Nuit Noire» мне не попадался – тот флакон явно жил на кухне, в зоне ежедневного доступа), баночками кремов, косметикой. Открытый шкаф – платья, костюмы, театральные костюмы в чехлах. Все аккуратно, но не педантично. Женственно.

Я подошла к туалетному столику. Зеркало отразило мое собственное усталое лицо. Классические, почти скульптурные черты были отмечены усталостью. Высокие скулы казались чуть острее обычного. Бледная, почти фарфоровая кожа, обычно сияющая здоровьем, сейчас была матовой, подчеркивая глубокие тени под глазами – свидетельство бессонной ночи и напряженной работы мысли. Эти тени лишь усиливали контраст с моими большими ярко-изумрудными глазами. Глаза, обычно такие живые, сейчас были притушены усталостью, но сохраняли стальной блеск концентрации и непоколебимой решимости. В их глубине читалась не только физическая усталость, но и тяжесть открывшейся трагедии. Ровные бледно-розовые губы были плотно сжаты в тонкую линию – выражение сосредоточенности и внутренней собранности. Никакой помады, только прозрачный бальзам. Волосы цвета спелой пшеницы, обычно ниспадающие волной или собранные в элегантный узел, сегодня были жестко стянуты в безупречный гладкий «конский хвост» у самого затылка. Это был не просто стиль, а практичность и необходимость: ни одна прядь не должна была мешать осмотру, падать на лицо, цепляться за что-то. Высоко затянутые волосы открывали изящную линию шеи и подчеркивали усталую бледность лица, делая его визуально еще более хрупким и одновременно волевым. У виска виднелась одинокая, непокорная светлая прядь, выбившаяся из строгой прически.

Я открыла ящички. Кисти для макияжа, заколки, бижутерия… И тут, под стопкой шелковых платков, мои пальцы нащупали что-то твердое, квадратное. Небольшой блокнот в бархатном переплете темно-синего цвета, без надписей. Дневник.

Мое сердце забилось чаще. Я присела на край кровати, бережно открыла первую страницу. Почерк Алисы был размашистым, нервным, местами почти неразборчивым. Записи охватывали последние несколько месяцев. Сначала – обычные театральные будни: «Режиссер репетицию сорвал, идиот!», «Лика опять гадость сказала за кулисами, я слышала!», «Премьера через месяц! Боюсь/не боюсь/хочу летать!» Упоминания встреч с друзьями, походов в кино. Ничего необычного.