Книга Тайна серебряного креста, страница 52 – Марина Серова

Пока он отсутствовал, я подошла к роялю. Мой взгляд упал на часы. Я осторожно взяла их. Тяжелые, холодные. На задней крышке, у крепления цепочки, была небольшая искусно выгравированная надпись: «С. Б. – от С. П. На вечность». Теми же старинными, витиеватыми буквами, что и на серебряном крестике Алисы. Удар в грудь. Светлана Петрова? Откуда у нее такие часы? У швеи? Я быстро положила часы на место, услышав шаги, и подошла к фотографиям у камина, когда Борисов вернулся с подносом: две фарфоровые чашки, кофейник, сахарница.

— Что привело вас, Татьяна Александровна? – спросил он, избегая моего взгляда, наливая кофе в мою чашку. Голос все еще хриплый. – Надеюсь, не только проверить, как старик коротает дни в своем склепе воспоминаний? – Шутка прозвучала вымученно, горько.

— Я была у Ольги Петровны. Она… тронута вашей заботой об Алисе все эти годы. – Я сделала паузу, наблюдая. На лице Станислава промелькнула судорога боли. – Она сказала, что вы были для Алисы больше чем учитель. Почти… как отец.

Борисов замер, кофейник в его руке слегка дрогнул. Пар от только что налитого кофе заволок его бледное лицо на мгновение. Его взгляд непроизвольно скользнул к фотографиям Алисы – к той, где она смеялась, – и в его глазах мелькнуло что-то невероятно нежное, почти отеческое, смешанное с такой тоской, что стало физически неловко смотреть. Но тут же он отвел взгляд, поставил кофейник и сел в кресло, я присоединилась к нему.

— Ольга Петровна добрая женщина, – пробормотал он, поднося свою чашку к губам, но не отпивая. Голос его стал глуше, уходящим в себя. – Она всегда преувеличивала мою роль. Я просто… видел в Алисе искру. Такой редкий чистый талант… – Он снова посмотрел на фотографии, его пальцы нервно постукивали по фарфору. – Она была… особенной. Не просто ученицей. Светом. Ее голос, ее понимание музыки… это завораживало. Привязывало. Да, я был привязан. Сильно. Как… как к самому дорогому, что есть в жизни артиста – к воплощению мечты. – Он говорил тихо, с подчеркнутой одухотворенностью, уводя разговор в возвышенные, но туманные сферы чувств, подальше от конкретики.

Я слушала, отмечая про себя мастерскую игру: искренняя боль – да, но использованная как щит. Он пытался увести меня в дебри эмоций, заставить сопереживать его «педагогической» привязанности, замять неудобные вопросы. Но Праведный путь требовал ясности, а не тумана. Прямые вопросы всегда отрезвляют и возвращают в реальность. Я поставила свою недопитую чашку на стол с легким стуком, привлекая его внимание. Когда он взглянул на меня, я встретила его глаза спокойным неумолимым взглядом следователя.

— Станислав Игнатьевич, – сказала я четко, перебивая поток его лирических воспоминаний, – скажите, пожалуйста, откуда у преподавателя музыки такое поместье? – Я снова обвела взглядом роскошную гостиную, особняк за окном, подчеркивая несоответствие. – «Улица Муз», особняк в стиле модерн, антиквариат… – Моя рука указала на часы на рояле, а затем на тяжелые рамы картин. – Это требует состояния. Преподавательская ставка, даже в консерватории и ведущем театре… – Я сделала выразительную паузу, давая цифрам витать в воздухе. – Явно не тянет. Откуда средства?

Вопрос прозвучал как выстрел в тишине. Все возвышенные ноты мгновенно покинули его лицо. Он побледнел еще больше, если это возможно. Пальцы, державшие чашку, заметно задрожали. Он отставил ее на поднос, боясь расплескать. Его глаза метнулись – к окну, к роялю, к фотографиям Алисы – куда угодно, только не на меня. Воздух наполнился гулким молчанием, в котором его замешательство и страх были громче крика.