Книга Тайна серебряного креста, страница 49 – Марина Серова

Работал он быстро, профессионально, без лишних слов. Минут через двадцать окно сияло новым чистым стеклом. Вид на пожарную лестницу снова был ясным – и от этого стало чуть спокойнее.

— Ну вот, крепость почти восстановлена, – сказал Кирьянов, убирая инструменты. – Теперь только решетки ставить. Или бронированные ставни.

— Спасибо, Киря, – искренне сказала я. – Очень выручил. Кофе? Только что купила свежих круассанов с шоколадом из магазина напротив. – Я показала на аппетитный пакет.

Лицо Кирьянова просветлело.

— А, круассанчики – это святое! И кофе… давай, только покрепче. Как у тебя там, «эликсир бодрости для запредельных ситуаций»?

Пока варился кофе, он устроился на кухонном стуле, с аппетитом откусывая слоеный круассан, с которого стекал темный шоколад.

— Ну что, Шерлок? – спросил он с набитым ртом. – Какие новости? Где враг-то?

Я коротко, без лишних деталей рассказала о встрече с Андреем, о банде «Серафим», о ее основателе и о том, что остатки группировки все еще активны. И о завтрашней встрече с Борисовым.

Кирьянов слушал внимательно, хмурясь.

— Любимов… Сергей Любимов… – проговорил он, отпивая кофе. – Фамилия знакомая. Мелькала в старых оперативных сводках. Мертв, говоришь? Ну, слава богу, хоть одно хорошее известие. Но осколки… да, это опасно. Как черти, выползут из всех щелей. С Борисовым будь настороже. Музыканты – народ нервный. Могут и смычки в дело пустить. – Он усмехнулся своей шутке. – Что по костям твоим? Гадала?

Я показала комбинацию и ее значение.

— Близки к успеху… Помехи напрасны… – Кирьянов задумчиво потер подбородок. – Ну что ж, оптимистично. Дай бог, чтобы твои камушки не врали. А я покопаюсь в архивах по Любимову и его «ангелочкам». Может, что всплывет полезное. – Он допил кофе, доел круассан и встал. – Ладно, героиня, береги себя. И окно мое – не разбивай! Стекла дорогие нынче. Пойду, теперь семейные дела ждут. Скучают по мне.

— Постараюсь, – улыбнулась я, провожая его. – Привет семье!

Дверь закрылась. Квартира снова погрузилась в тишину, но теперь уже без зияющей раны на окне. Я подошла к новому стеклу. За ним был город, полный теней и угроз. Но завтра утром я шагну в него снова. К Станиславу Игнатьевичу. К следующему ключу. Кости обещали: помехи напрасны. Оставалось проверить это на практике. Праведный путь продолжался.

Улица Глинки. В городе ее звали иначе – «улица Муз». Это прозвище родилось неофициально, стихийно, десятилетия назад и прижилось намертво. Почему? Ответ витал в самом воздухе, оседал на старинной лепнине домов, звучал в тишине ее тротуаров. Здесь жила и дышала Музыка. Не попса, не шлягеры, а классика, академизм, сама душа искусства. Буквально в нескольких шагах высилось монументальное здание Государственной консерватории имени Римского-Корсакова, ее строгие колонны и окна с акустическими решетками были бессменной визитной карточкой квартала. Отсюда, из открытых окон классов и концертных залов, а также из множества частных студий, прячущихся в особняках, постоянно лились звуки: виртуозные пассажи скрипок, мощные аккорды роялей, вокальные распевки, доносящиеся порой даже на улицу. Воздух вибрировал от незримых нот. Рядом, в уютном скверике с бюстом самого Михаила Глинки, чье имя носит улица, летними вечерами студенты устраивали импровизированные концерты. Первые этажи старинных зданий занимали храмы для посвященных: узкоспециализированные магазинчики нот и струн, мастерские по ремонту капризных скрипок и массивных роялей, антикварные лавки, где среди пыльных фолиантов можно было отыскать раритетную партитуру или портрет забытого композитора. Даже немногочисленные кафе здесь старались не нарушать акустическую идиллию – интерьеры в темном дереве, приглушенный свет и непременная классическая музыка вместо поп-хитов. «Улица Муз» была оазисом, святилищем, где время текло в такт метроному, а главной валютой были талант и преданность искусству.