Книга Лето&Детектив, страница 47 – Татьяна Устинова, Марина Крамер, Анна и Сергей Литвиновы, и др.

— Здравствуйте, Клавдия Яковлевна! — браво козырнул Вадик, одним глазом глядя на суровый лик Тихоньковой-старшей, а другим кося на арбузный бюст прелестной девы. — Разрешите представиться: я Вадим, а это Елена! Мы уполномочены разобраться в данной ситуации и сделаем это, к вашему полному удовлетворению, чего бы это нам ни стоило!

Я выразительно кашлянула. Мотивы, которыми Вадик руководствовался, добровольно вызываясь разбираться и удовлетворять, были очевидны. Только слепой не заметил бы роскошных форм Тихоньковой-младшей, однако я к женской красоте вполне равнодушна.

— С вашего разрешения, мы встретимся для предметной беседы чуть позже! — вежливо сказала я Клавдии Яковлевне и дернула Вадика за руку, увлекая его в глубь коридора.

В редакторской я достала из тайника за кассетами свой НЗ — пакет пряников — и велела Вадику заваривать чай, а сама села читать заявление гражданки Тихоньковой и неожиданно увлеклась. Клавдия Яковлевна оказалась не чужда литературного таланта. Она живо описала свои страдания, проистекающие от просмотра вечернего выпуска наших телепередач. Худшим и главным из них была необоримая бессонница, но упоминались также нарушение сердечной деятельности, расстройства пищеварения и памяти, падение давления и депрессивное настроение.

— И все из-за каких-то пятнадцати минут у телика? — усомнился Вадик, которого я ознакомила с заявлением Тихоньковой в режиме громкой читки.

Продолжительность вечернего выпуска наших телепередач всего четверть часа. Мне тоже казалось, что нажить массу расстройств за такое незначительное время нереально. Мы же не фильмы ужасов показываем! В вечернем выпуске у нас вполне благопристойные новости, реклама и прогноз погоды.

— А помните Кашпировского? — попивая чай, приготовленный Вадиком на всех, спросила редакторша Любовь Андреевна. — Он гипнотизировал народ с телеэкрана! Кремы заряжал, рубцы рассасывал! Помню, мой свекор, царство ему небесное, нас всех из комнаты выгонял и тет-а-тет с телевизором лечил застарелый геморрой. Может, и наши программы по неизвестным причинам оказывают на телезрителей какое-то такое влияние, только не лечебное, а наоборот?

— Почему же тогда никто, кроме Тихоньковой, не жалуется? — резонно спросила журналистка Наташа.

— А просто не смотрит нас никто! Нечего у нас смотреть! — наш гениальный режиссер Слава включился в беседу и сразу же свернул на свою любимую тему. — Где у нас креатив? Где концептуальность?

Любовь Андреевна и Наташа из патриотических соображений с ним заспорили, а Вадик под шумок захватил пакет с пряниками и сказал:

— Пойдем отсюда! В таком гвалте хорошую концепцию фиг найдешь!

— Для хорошей концепции приличный объем информации нужен, — заметила я и посмотрела на недостаточно объемный манускрипт Клавдии Яковлевны. — Придется пообщаться с заявительницей.

— Щащ! — сказал Вадик, давясь пряником. — Я ужнаю телефонщик!

Он сбегал в приемную и вернулся с листочком, на котором Гадюкин начертал семь цифр и резолюцию: «Не разрулите — урою!» Наш директор пришел на телевидение год назад, а до этого был топ-менеджером бандформирования и еще не избавился от профессионального сленга.

— Уроет он нас, как же! — обиженно бормотала я, набирая номер.

— Ирина, диспетчер! — отозвался низкий женский голос.