Книга Однажды в Гарлеме, страница 139 – Колсон Уайтхед

— Положи на место.

На пороге библиотеки стоял Ван Вайк-старший в пижаме. Такой же, как у Лайнуса, красной с белым кантом, с монограммой, но не настолько выцветшей. Отцу было за семьдесят — Лайнус был поздним прибавлением в династии. Морщинистый и худощавый, кожа на шее вислая, как мошонка, но голубые глаза смотрят жестко; Фредди вспомнил рассказ Лайнуса про тот случай, когда Лайнус вместо «хотят» сказал «хочут», а Эмброуз снял туфлю и отхлестал его по щекам.

В руках у Эмброуза был стакан молока. Свою буковую трость Эмброуз Ван Вайк держал этажом ниже, в прихожей, в стойке для зонтов. Дома он ею не пользовался, а жаль, потому что сейчас он с большим удовольствием тыкал бы ею в грудь сына, подчеркивая каждый слог рвавшейся наружу брани. Вид сына причинял ему боль — да такую, что Эмброуз вздрагивал, — но это было давно. Он смирился, что сын у него никудышный. Если долго смаковать недовольство, оно потеряет вкус. Лайнус никогда не займет просторный кабинет Эмброуза на двадцать четвертом этаже, не будет позировать для парадного портрета, который повесят рядом с портретами его предков. В будущем у руля НВВ встанет кто-то из сыновей партнеров Эмброуза — этой когорты арийских дебилов, — и после его смерти компания будет уже не Ван Вайков. Так тому и быть. Этот недоросль перед ним — лишь условность; истинными своими отпрысками Эмброуз Ван Вайк почитал здания. Столбы небоскребов, суматошные ульи контор, штаб-квартиры международных компаний, целые комплексы, где квартиры соседствуют с учреждениями и где народу как в настоящем поселке. Глядя из окна столовой на Парк-авеню и далее, Эмброуз узнавал собственные черты в многоквартирных домах из белого кирпича и в серебристых шпилях ар-деко, видел, как жестокая сталь и бетон этого города возвращают ему в отражении его лицо. Родимое пятно клана — медная табличка, что крепится у входа в вестибюль, подтверждая его отцовство: НВВ. Этот тип перед ним? Посторонний из тех, кого можно встретить в метро. Если бы Эмброуз ездил на метро. Но он не ездит. Это грязная клетка для грязных людей.

Что же до спутника сына… Эмброуз прожил в этой квартире целую жизнь, и на его памяти за все эти семьдесят пять лет ниггер впервые переступил их порог.

— Ты дома, — произнес Лайнус.

— Когда я узнал, что там будут Лафамы, я, конечно, решил остаться дома.

Лайнус потом объяснил, что это какая-то аристократическая вендетта. То ли у его матери был роман с мужем миссис Лафам, то ли его отец крутил с ней шашни, а может, то и другое одновременно, или сперва одно, а потом — в отместку — другое; в общем, отец до сих пор дуется из-за того, как все обернулось.

— Мне что-то послышалось, — сказал Эмброуз Ван Вайк. — Мог бы и догадаться. Я слишком устал, чтобы сейчас заниматься твоим дурацким поступком. Положи на место и ступай к себе в комнату, жди мать.

Лайнус замялся, потом закрыл сейф.

— Мы уходим, — сказал он.

Порой родитель говорит ребенку такое, чего чужакам слышать не след. Суждения, раздражительные оценки, мелочность, притворяющаяся принципами и увеличенная временем, злоба, пустившая корни в кости. В присутствии стороннего наблюдателя эти слова навсегда врежутся в память, покажутся искренними — ведь если б его тут не было, их, может, и не произнесли бы. Нет, лучше не слышать, когда с твоим взрослым другом разговаривают так, как обратился к сыну Эмброуз Ван Вайк. Унижением окатит все. Ты примеришь его на себя, и оно превратится в твое личное дурное воспоминание, кровавое воскрешение твоих детских печалей. В считаные минуты Фредди, вновь пятилетний, очутился под кухонным столом в квартире на Сто двадцать девятой, а его отец с садистическим удовольствием перечислял недостатки матери.