Книга Однажды в Гарлеме, страница 5 – Колсон Уайтхед

И его Карни тоже не помнил. Когда он только-только обзавелся пикапом и начал сдавать его напрокат, а потом скупать мебель, то знал всех и каждого. Теперь, много лет спустя, слухи о нем разошлись за пределы старого круга общения.

Руби включила свет в коридоре. Они прошли узкую длинную кухоньку и две спальни. Стены обшарпанные, местами сквозь дыры проглядывает штукатурка: Брауны жили в этой квартире давно. Зря прокатился. Впрочем, те, кто звонит ему насчет мебели, как-то уж очень странно представляют себе, что он ищет. Думают, он возьмет любую рухлядь: и продавленный диван с торчащими, как вихры, пружинами, и кресло с насквозь пропотевшими подлокотниками. Но он все-таки не старьевщик. Удачные находки окупаются, а пустые поездки лишь отнимают время. Будь у Рыжего чутье или вкус, Карни отправлял бы его на такие задания, но ни чутья, ни вкуса у Рыжего не было. Притащит какую-то дрянь, набитую конским волосом, в котором, судя по виду, долго гнездились еноты.

На этот раз Карни ошибся. Светлая гостиная смотрела на Бродвей, и за окном ревели сирены скорых. В углу обеденный гарнитур тридцатых годов, выцветший и щербатый, на полу линялый овальный ковер с вытоптанными дорожками, а вот диван и кресло в заводском состоянии. «Хейвуд-Уэйкфилд» того кремового оттенка, который сейчас все так любят. И в прозрачных пластиковых чехлах.

— Я теперь живу в Вашингтоне, — сказала Руби. — Работаю в больнице. Я годами твердила маме, чтобы выбросила свой диван, он совсем древний. И два месяца назад купила ей новый.

— В Вашингтоне? — Он расстегнул чехол.

— Мне там нравится. В нем меньше всего вот этого, знаешь? — Она указала на окно, на суматошный Бродвей.

— Понятно. — Он погладил зеленую бархатную обивку: новехонькая. — Это от мистера Гарольда? — Диван Руби брала не у него, Блюмштейн таким не торгует, значит, мистер Гарольд, больше некому.

— Да.

— За мебелью хорошо ухаживали.

Закончив осмотр, Карни снова взглянул на Руби. В сером платье, круглая, пухлая. Взгляд усталый. Волнистые волосы острижены коротко, под итальянскую киноактрису. Он вдруг вспомнил ее — Руби Браун, худышка, ножки-палочки, волосы забраны в два длинных индейских хвоста, голубая блузка с круглым белым отложным воротничком, как у Питера Пэна. В школе она дружила с отличницами и зубрилками. Строгие родители, все такое.

— Точно, средняя школа Карвер, — сказал он.

Интересно, проводили ли уже Хейзел Браун в последний путь, подумал Карни, и каково это — хоронить отца или мать, какие мины корчат люди в такие минуты. Какие случаи приходят на память, пустячные или важные, и куда девать руки. Его родителей нет на свете, но хоронить их ему не пришлось, вот он и гадал, что да как.

— Соболезную твоей утрате, — повторил Карни.

— У нее было больное сердце, ей доктор сказал в прошлом году.

Он учился в двенадцатом, она в десятом. Одиннадцать лет назад, в 1948-м, он тогда пытался как-то освоиться в жизни. Вылепить из себя хоть что-то приличное. Помочь ему желающих не нашлось, и приходилось крутиться. Учиться готовить, оплачивать счета, когда присылали уведомления о просрочке, заговаривать зубы хозяину.

Ребята помладше, одноклассники Руби, вечно к нему цеплялись. Хулиганы-ровесники Рэя не трогали, они давно его знали и не приставали к нему, поскольку раньше вместе играли, а вот Оливер Хэнди и его шайка были уличные, шальные. Оливер Хэнди — два передних зуба ему выбили бог знает когда — проходу ему не давал.