Книга Однажды в Гарлеме, страница 70 – Колсон Уайтхед

точно в отдельных квартирах, размещались супы и сэндвичи, и Карни представил, как эти стеклышки взрываются, осыпаются на потертый линолеум. Все глазеют на улицу. Вот что они делали во время учебных тревог: стояли и бездумно глазели на улицу. Будто сейчас что-то должно случиться. Карни теснили белые незнакомцы — в лифтах, поездах, в Судный день. Стоящая рядом с Карни пожилая белая леди с пуделем на руках сказала: «Надеюсь, они все-таки ее сбросят». Пудель высунул язык.

Сирена умолкла, и гигантский механизм города, вздрогнув, вновь с пыхтением заработал. Карни продолжил путь на встречу с Харви Московицем, а возвращаясь домой, увидел в вагоне метро киноактера Эрнеста Боргнайна, тот один за другим сжевал два хот-дога.

Карни сегодня не в первый раз побывал у Московица, но полуночная Таймс-сквер совсем другое создание, сияющий и дурманящий восточный базар. Белые лампы накаливания рябили яркие вывески, тонкие неоновые трубки резвились и гарцевали — розовый бокал мартини, галопирующая лошадь — среди гула гудков, свистков и рева джазовых труб, доносящегося из дансингов. На другой стороне улицы закончился последний киносеанс, «Изюминка на солнце» (Карни обещал сводить Элизабет, но пока что не получилось), рядом показывали «Пушки острова Наварон» (раньше Рэй и Фредди обязательно сходили бы на премьеру, но теперь уже нет), и зрители высыпали на блестящий, политый из шлангов бетон. Одни потекли в метро, для других вечер только начинался, они сворачивали в переулки, к салунам и клубам без вывесок, для своих, куда не пускали без стука. В верхнем конце Сорок седьмой улицы снова показывали большую поломанную рекламу «Таймекс»: механическая рука с часами космической эры на запястье рубила воздух, динамичные часы для активных людей. Великий белый путь, Бродвей, несомненно, кишел активными людьми, знатоками театра, профессиональными игроками, пьяницами, головорезами — и мошенниками, мошенниками всех мастей, стремящимися сорвать очередной крупный куш.

Полночь, пора вставать. Карни вновь перешел на дорвей — хотя минуло столько лет — и бодрствовал вместе с мошенниками. Впервые это слово он услыхал на лекциях по бухучету в обшарпанной аудитории на цокольном этаже факультета экономики. Уважаемым преподавателям в таких местах занятия не назначали, и Карни это понимал, но профессор Симонов привык к унижениям в своей прежней жизни в одной восточноевропейской стране, какой именно — не уточнялось. Время от времени он рассказывал о той поре: слежка, черный юмор в очередях за хлебом, жена, прикованная к постели. Служба государственной безопасности называлась не то «Мюнц», не то «Минц», Карни толком не помнил. Всякий раз, как лекцию прерывало бульканье в батареях, Симонов останавливал занятие, пока трубы не умолкали под его убийственным взглядом. Поговаривали, что он всем и всегда ставит только «отлично», словно чтобы в этом изменчивом миропорядке было хоть какое-то постоянство.

Как-то раз в октябре, растолковывая, как важно неусыпно следить за счетами, Симонов посоветовал выбрать для бухучета определенное время и ежедневно его придерживаться. «Неважно, когда именно вы будете этим заниматься, лишь бы занимались». Его отец, в прежней стране (Румынии? Венгрии?) торговавший мануфактурой, предпочитал разбирать счета в дорвей, то есть полуночный отдых. «Сейчас мы об этом забыли, но до изобретения лампочки люди, как правило, спали в два этапа, — пояснил Симонов. — Первый начинался сразу после заката, когда труд дневной завершен — что проку бодрствовать, если света не видно? А в полночь они просыпались на несколько часов до второй фазы сна, продолжавшейся до утра. Таков был естественный ритм организма, пока Томас Эдисон не дал нам возможность самим выбирать свой график».