Книга Однажды в Гарлеме, страница 73 – Колсон Уайтхед

Карни, прищурясь, разглядывал браслет и наконец высказал предположение.

— Примерно. Почти угадали, — ответил Московиц. — Теперь рынок платины, может, больше.

Московицу было под шестьдесят; тощий, с острыми чертами лица, похожего на лисью морду. Волосы поседели, но усы — пусть уже и не модные — были черными и блестящими: он добросовестно их красил и расчесывал. Странный он был тип: дружелюбный, но скрытный, и ясно, что эта доброжелательность давалась ему усилием воли.

На шкафу с документами у ювелира стояла банка со сваренными вкрутую яйцами в уксусе, и сейчас он медным кронциркулем выудил оттуда яйцо. Карни всегда отказывался от угощения — оно напоминало ему о питейных заведениях, куда приводил его отец, — и сейчас Московиц не стал ему предлагать.

Московиц откусил от яйца, облизал передние зубы.

— Я купил новый вентилятор, — сказал он. — Такая жара.

— На Таймс-сквер все обливаются потом.

— Еще бы. Что у вас? — спросил Московиц.

Дело Дьюка задержало Карни в Гарлеме, и на этот раз его портфель оказался тяжелее обычного. После ограбления отеля «Тереза» Чинк не только послал к нему своих громил взять дань за работу на его территории, но и начал отправлять к Карни воров. За долю. Со временем то, что подбрасывал ему Чинк, переросло в постоянный бизнес, причем прибыльный. Половиной принесенного сегодня Карни был обязан этому гангстеру. Браслеты, недурственные ожерелья, мужские наручные часы и кольца, их притащил Луи Черепаха, должно быть, обул какого-нибудь промышленного магната. Или ограбил кого-то, кто это сделал. Менее ценные вещи Карни намеревался занести завтра одному джентльмену из Хантс-Пойнта.

Московиц закурил сигарету и приступил к оценке. Болтать он не любил — еще одна причина, по которой Карни не скучал по Буксбауму. Карни не нравились преступники, которые хвалятся своей смекалкой, смеются над глупостью своих жертв и одержимы подозрительностью, проистекающей не из осторожности, а из раздутого чувства собственной важности. «Язык долог, ум короток», — говаривал отец. Прежде Карни не разбирался в ювелирном ремесле, и Буксбаум его обирал. И когда Буксбаум рассказывал ему, как надул того или иного коллегу, Карни понимал, что и о нем Буксбаум травит такие же байки другим сомнительным типам.

Дело было вот еще в чем: слишком уж много сомнительных типов отиралось вокруг «Лучшего золота и ювелирных изделий» — небритые белые мужики, пахнущие джином, с фляжкой в кармане; когда Карни входил, они сразу смолкали. Магазин, особенно ювелирный, создан для того, чтобы глазеть. Те, кто пристально смотрит в пустоту, вызывают подозрения. Отводят глаза, то и дело поглядывают на улицу, точно проверяя, не догонит ли их вот-вот какая-нибудь ошибка. Да притворись ты, в конце концов. Сплошь ничтожества, сплошь ничтожные сделки и болтливые языки.

Но Карни от Буксбаума некуда было деться, и ювелир это понимал. Ювелиров на Кэнал-стрит становилось все меньше — одни разорялись, другие переходили на Сорок седьмую, и, когда к Буксбауму явилась полиция, Карни счел это частью естественного процесса: так уж устроен город. Ювелир угодил за решетку, и Карни остался не у дел. Он связался с Буксбаумом через его адвоката. Ему передали имя: Московиц.

Две вещи удивляли Карни: насколько сильно Буксбаум его обирал и то, что Московиц не желал этого делать. Наверное, такая простая пожива ниже достоинства коммерсанта с Сорок седьмой. Когда Карни в первый раз принес камешки — произнес фамилию Буксбаум и ювелир закрыл жалюзи, — Московиц спросил его, сколько дал бы Буксбаум. Карни назвал цифру.