Книга 220 метров, страница 73 – Евгения Овчинникова

— Может, переедем скоро, – обронила мама невзначай, выливая остатки наливки в рюмку.

Лена окаменела.

— Куда, как? – хриплым голосом спросила она.

— Пока думаю, – равнодушно ответила мать.

Лена не стала переспрашивать, потому что мать никогда не делилась с ней своими планами, просто ставила перед фактом: завтра собрать чемоданы, документы, послезавтра – поезд. Лена предположила бы, что «вояж» состоится в Германию и на деньги бывшего любовника, но у них не было виз. По мере того как мать молчала и ничего не происходило, нарастал внутренний протест Лены. Как так – снова переехать, все поменять в то время, как у нее все стало спокойно, ровно, предсказуемо. Бюджетное место, стипендия, профессия со стопроцентной гарантией трудоустройства. Школьные друзья, с которыми она проводила вечера, будущие однокурсники, с которыми она обязательно подружится, второй и третий (и так до бесконечности) сезон белых ночей, тусовки на Садовой. Петербург Лене не сразу, но полюбился. Он казался ей простым и одновременно сложным, как сама Лена, которая внутри хранила множество мест и воспоминаний: первомайские гвоздики, мышку в капюшоне, прибалтийское побережье, лежащую в луже мать. Город, хоть внешне и подуставший, был красавцем с широкими жестами. За идеальными фасадами он прятал детей, потерявших надежду, любовь и жизненную силу.

Мать грозила снова все разрушить. До исчезновения она так ничего и не сказала, и Лена не узнала, были ее слова только пьяным разговором или серьезным намерением.

Утром двадцать шестого августа мама ушла на работу. Подкрасилась, нарядно оделась, сказала Лене, что вернется к семи, спросила, что Лена будет делать днем. У Лены в памяти отпечатались эти последние минуты, когда она видела мать – то ли потому, что были последними, то ли потому, что мать редко интересовалась ее планами на день.

Вечером мамы уже не было. Лена загуляла с друзьями до двух ночи и, пройдя на цыпочках в комнату, бросила взгляд на пустую кровать матери. Она ничего не стала делать, мать могла пойти на ночь к Николаю или Ивану Вадимовичу, а утром снова выйти на работу. Правда, она всегда звонила и предупреждала или оставляла сообщение через соседей. На второй вечер отсутствия матери Лена зашла к соседям в угловую комнату, но те ничего не знали, смотрели на нее пьяными глазами и порекомендовали пойти в милицию. Лена тем же вечером сбегала домой к Ивану Вадимовичу. Он разнервничался от новостей, особенно потому, что Лена проболталась, что мать не ночует дома последний месяц. Он сказал, что они не виделись три недели, и Лена прикусила язык. Следующим утром она сбегала к ней на работу, в театральную кассу. Там мать тоже потеряли и не знали, где она. Лена дошла до отделения милиции. Дежурный отнесся к ее словам без особого интереса, сказал выждать еще сутки и тогда приходить. На следующий день Лена вернулась в отделение и заполнила заявление. У нее попросили фото. Ее позвали на разговор только однажды – полный неприятный следователь поинтересовался, на месте ли материна зубная щетка и другие вещи первой необходимости. Все было на месте, поэтому он, пожевав губами, заполнил очередной бланк и попросил Лену подписать его.

Он, однако, расспросил о матери и, слушая историю их жизни, кидал на Лену взгляды, природу которых она не могла понять. То ли считал исчезновение закономерным, то ли просто сочувствовал. Лена запиналась, описывая мать и ее образ жизни, и тогда, перед незнакомым человеком, еще больше осознала, насколько ее детство было ненормальным. Ее сознание словно распахнулось. В отделении милиции Лена закончила бесконечный «вояж-вояж», сошла с поезда, самолета, парома и сделала несколько шагов по земле. Ее больше не качало, не трясло в облаках и не несло на высоких волнах. Из милиции она вернулась оглушенная, переваривая новую реальность.