Книга Янтч, страница 101 – Майлз Нортон

Фрэнк закрыл глаза. Завтра снова будет работа. А сегодня…

Сегодня он должен был притвориться человеком. И это было хуже любого задания. Но сегодня что-то сломалось.

Воздух в квартире вдруг стал густым, как дым после выстрела. Кофе остыл, недопитый.

Он вспомнил Джона. Тот дурацкий смех, который раскалывал тишину их редких встреч. Глупые шутки про футбол и женщин – обычный мусор жизни, который теперь казался драгоценным.

Фрэнк сжал кулаки. Боль пришла неожиданно – острая, как нож под ребро.

Он ничего не может сделать. Ничего.

Карл уже принял решение. Джон уже стал решением проблемы. А Фрэнк…

Фрэнк стоял посреди своей дорогой тюрьмы и впервые за десять лет чувствовал страх. Не за себя. За того идиота, который верил когда-то, что они друзья.

Он подошел к окну. Город сверкал внизу – миллионы огней, миллионы жизней.

Где-то там Джон еще дышал. Пока дышал.

Фрэнк включил телефон. Одно незаконченное сообщение: «Беги…»

Палец замер над «отправить».

Секунда. Две.

Он стер текст. Сел на пол (дорогой паркет, холодный, как земля на кладбище).

Сегодня было воскресенье. Завтра Джона не станет. Или послезавтра…

Фрэнк засмеялся. Потом он снова станет машиной. Как и его квартира. Как и его машина. Как и его жизнь.

Красивой. Дорогой. Мертвой.

Фрэнк закрыл глаза – и вдруг перед ним, как на дешевом проекторе, всплыл тот вечер.

Джон ввалился к нему пьяный в дым, воняя дешевым виски и женскими духами. «Она ушла, Фрэнк. Оливия, понимаешь? В жопу всё!»

Фрэнк тогда дал ему в морду – чтоб протрезвел. Потом налил нормального вискаря, и они сидели на этом самом паркете (уже тогда холодном, как лезвие), а Джон рыдал, как ребенок, размазывая сопли по дорогому ковру.

«Ты, ублюдок, вообще плакал когда-нибудь?» – хрипел Джон, тыча в него мокрым пальцем.

Фрэнк не ответил. Он вспомнил, как Джон бился головой об эту стену – буквально. «Она хочет, чтобы я был другим, Фрэнк! А я… я не знаю, как им быть».

Странная штука – эти отношения. Джон не был счастлив. Оливия тоже. Но они цеплялись друг за друга, как утопающие за острый обломок, – больно, но отпускать страшнее.

Она молчала днями. Ледяные взгляды, спальня как поле боя. Он сбегал. В работу. В бар. К Фрэнку.

А теперь… Теперь Джон сбежит куда дальше.

Фрэнк поставил бокал так резко, что хрусталь запел. Они все были дураками. Джон – потому что верил, что его можно переделать. Оливия – потому что пыталась.

А Фрэнк… Фрэнк – самый большой дурак.

Потому что сейчас, когда часы тикали к развязке, он понимал, что эти два идиота – единственные, кто называл его человеком. А не инструментом. Не машиной.

А сейчас – ответ висел в воздухе.

Да. Один раз. Прямо сейчас.

Он открыл глаза – пустая квартира снова сжала его как тиски. Где-то в городе Джон, возможно, снова пил. Но теперь – не из-за Оливии. Из-за него.

Фрэнк поднял пистолет со стола (тяжелый, знакомый), проверил обойму. Полная. Как и его вина.

Пистолет прижался к виску – холодный, как прикосновение Карла. Слеза (единственная, непрошеная) прожгла кожу, оставив след, как от пули. Она упала на кафель с хлопком, который эхом разнесся по пустой квартире.

Тишина. Потом – смех. Его собственный. Хриплый, рвущийся, как провода под напряжением.

Какого чёрта? Он – Фрэнк. Человек, который не чувствует. Инструмент, который не ломается.