Книга Янтч, страница 48 – Майлз Нортон

Он не просто убивал их. Он изучал. Сначала – аккуратно, почти нежно – отрывал лапки одну за другой, наблюдая, как существо бьется в конвульсиях. Потом разрезал брюшко травинкой, разглядывая внутренности, липкие и переливающиеся на солнце. А после – сжигал. Подносил спичку, и тонкие усики вспыхивали мгновенно, с тихим потрескиванием, будто кто-то шептал на непонятном языке. И хоронил.

За домом выросло кладбище. Не холмики, не крестики – просто четкие ряды. Лапка здесь. Голова там. Крылья, аккуратно расправленные на камне, как экспонаты в музее. Он приходил сюда каждый день, поправлял «экспозицию», иногда добавлял новые… экземпляры. Здесь было тихо. Здесь его никто не предавал. Здесь он был богом.

Рик сжал очередного кузнечика в кулаке. Хитин затрещал, как кости под сапогом. Что-то теплое и липкое просочилось между пальцев.

— Прекрати… – его собственный шепот был похож на скрип мертвой ветки. Но пальцы сжались сильнее. Еще сильнее. Пока в ладони не осталось ничего, кроме темного пятна и обломков крыльев.

Ветер внезапно замер, и в этой мертвой тишине листья зашевелились сами по себе. Шепот просочился сквозь них, обволакивая Рика, как похоронный саван:

— Ты же знаешь…

Голос был мокрым, словно доносился из-под земли.

— Они не придут.

Рик почувствовал, как по спине побежали ледяные иглы. Это не было воображением – чьи-то губы действительно коснулись его уха, оставив после себя запах плесени и старой крови. Он резко обернулся – только пыльные сумерки и качающиеся ветви.

— Они забудут…

Шепот теперь звучал изнутри, будто червь в черепе.

— …как забыли его.

Рик взглянул на ладонь. Кузнечик лежал неестественно прямо, будто его аккуратно разобрали и собрали заново – лапки симметрично сложены, крылья расправлены. Мертвый экспонат.

— Нет! Мама с папой… – его собственный голос прозвучал чужим, искаженным.

Тишина сгустилась. Даже ветер не смел шелохнуться.

— Ты уже не веришь в это.

Шорох – точный, расчетливый – будто невидимые пальцы провели по траве ровно в шаге за спиной.

Рик задыхался. Холодное прикосновение обвило шею.

— Кто ты?

Стекло окна внезапно запотело, и в туманном отражении что-то медленно приподняло уголки губ в улыбке.

— Тот, кто всегда здесь.

Палец без руки прочертил по запотевшему стеклу.

— Тот, кто не бросит.

Голос Рика прополз по комнате, как дым от тлеющей бумаги – едва уловимый, но едкий. Он стоял слишком близко, его дыхание оставляло иней на коже Джона.

— Что ты сказал тогда?

Пауза.

Где-то капала вода – медленно, точно отсчитывая секунды до чего-то неизбежного.

Рик наклонился ближе, и его губы едва шевельнулись у самого уха Джона: «Тот, кто не бросит…» Слова повисли в воздухе, густые, как запах разложения под полом.

Внезапно Рик засмеялся – тихо, беззвучно, только подергивание уголков рта и содрогание плеч. «Как же это символично?»

Его пальцы сжали плечо Джона – холодные, жесткие, как кости, вымытые дождем.

Джон больше не чувствовал страха. Не чувствовал вообще ничего. Только тихий гул в ушах, будто где-то далеко кричали в железную бочку, и ощущение, что его кожа стала слишком тонкой, прозрачной, как папиросная бумага, и вот-вот порвется.

Он ждал. Не сопротивлялся. Не надеялся.

Рик сидел на холодном полу кухни, перекатывая банки консервов – глухой, металлический стук наполнял пустоту. Каждая банка была разной степени пустоты, и он изучал их, как археолог исследует черепки забытой цивилизации.