Книга Янтч, страница 45 – Майлз Нортон

«Мама!» – не вырвалось, а выдохнулось из него, превратившись в облачко пара на ледяном воздухе квартиры.

Он не просто ждал объятий. Он уже почувствовал их – воображаемое тепло разлилось по его заледеневшей спине. Его пальцы, сжимавшие мокрую простыню, разжались сами собой, готовые обвить ее шею. Всё его существо, всё это время сжатое в один сплошной комок страха, теперь расправлялось, тянулось к ней, как растение к солнцу. Еще секунда – и ее руки снимут этот ужас. Еще секунда – и он будет в безопасности.

В глазах Руби что-то перемкнуло. Она рванула вперед, выхватывая со стула детскую скакалку – ту самую, с которой Рик так весело играл вчера во дворе.

И вот ее руки взметнулись. Не для объятия.

Что-то тонкое и жесткое, с визгом разрезая воздух, обожгло его спину. Сначала была не боль. Сначала – абсолютная, вселенская пустота. Тот мир, где мамины руки несут спасение, с треском рассыпался, как стеклянный шар.

Только потом, с долгой задержкой, в мозг ворвалась боль. Острая, жгучая, чужая. Но она была ничто по сравнению с другим ударом – тем, что пришел изнутри. Ударом от осознания: эти руки, которые должны защищать, причиняют боль. Этот взгляд, в котором он искал любовь, был пуст. С каждым ударом в его сознании рушилось что-то важное. Он свернулся калачиком, но скакалка находила новые места – бедра, плечи. Однажды она свистнула у виска, оставив кровавую ниточку. Сквозь боль он видел мамино лицо – искаженное не злобой, а чем-то более страшным: абсолютной, всепоглощающей усталостью. И это ранило больше, чем пластиковые ручки скакалки.

Когда это закончилось, Рик лежал в углу, прижимая к груди колени, и понимал страшную истину: физическая боль не заглушает душевную. Она лишь подменяет один ужас другим. Он всё так же боялся одиночества, но теперь еще больше – не застать тот момент, когда дверь откроется, и в квартиру войдет мама. Потому что самые близкие люди, оказывается, могут причинять самую невыносимую боль. А слезы, которые продолжали капать на пол – кап… кап… кап – были слезами не только от боли, но и от непонятого вопроса: «Разве так встречают тех, по кому скучали?»

Запах стоял невыносимый – едкая смесь детской мочи, пота и чего-то металлического, что заставляло ноздри Джона непроизвольно сжиматься. Он мог различать каждую слезинку на лице Рика, видел, как они смешиваются с соплями и слюной в одну мерзкую жижу. Слышал каждый всхлип, каждый прерывистый вдох, каждый стон, вырывающийся из перекошенного в гримасе боли рта.

Но Руби… Руби была немой. Ее рот кривился в беззвучном крике, вены на шее набухли от напряжения, а руки продолжали методично подниматься и опускаться. Будто кто-то вырвал звук из этой сцены, оставив только визуальный кошмар – немое кино ужасов, где в главной роли был ребенок, которого разрывают на части не чужие люди, а самый родной человек.

Джон попытался сделать шаг, но его ноги оказались вросшими в пол. Он хотел закричать, но голос застрял где-то в горле, превратившись в комок ледяной ваты.

Единственное, что он мог – это наблюдать, как с каждым ударом из Рика выбивают что-то важное, что-то невосполнимое. И понимать, что этот момент навсегда останется в его памяти таким же четким, каким был сейчас – с запахом страха, вкусом крови на языке и абсолютной, всепоглощающей тишиной там, где должны быть крики.