Книга Янтч, страница 43 – Майлз Нортон

— Ну что, Джон… Наконец-то сможем нормально поговорить?

Вода под ногами вдруг почернела. Джон ее даже не увидел, он ее почувствовал. Страх пронизывал его тело и сковывал дыхание.

— Не бойся тьмы, Джон, – сказал с ухмылкой Рик, как будто зачерпывая тьму ладонью.

Страх. Он всегда начинается с тьмы.

Мир вокруг Джона не рухнул – он расслоился. Пол под ногами не провалился, а превратился в проекцию, тонкую, как пленка старой киноленты. Он падал не вниз, а сквозь. Сквозь слои реальности, сквозь незаметные швы мироздания.

А потом – тишина. Не отсутствие звука, а его абсолют. Из этой тишины родился Голос. Он не звучал в ушах – он возникал прямо в сознании, безразличный и всеобъемлющий, как закон физики.

«Итак, – прозвучало в самой сердцевине его бытия, – начнем с самого начала. Тебе кажется, что ты падаешь? Забавно. Ты просто наконец-то перестал игнорировать падение».

Это был голос Рика. И Джон понял ужасающую правду: он не провалился в мир. Он провалился в рассказ. И рассказчик уже знал, чем всё закончится.

«Я родился под знаком вопроса. Врачи шептали за спиной у матери: “Даун”, “Откажитесь”, “Он не ваш”. Их голоса сливались в монотонный гул, будто жужжание мух над раной. Но отец – Тэд – упрямо сжал кулаки. “Он наш”, – сказал он. Так началась моя жизнь – с милосердия, которого я так и не узнал.

Мать звали Руби. Она была старше отца на десять лет, но это не имело значения. Они были двумя скитальцами, прижавшимися друг к другу в холодном мире. Она – с подорванным здоровьем, с глазами, в которых давно погас огонь. Ее руки, шершавые от стирки белья в ледяной воде, пахли порошком и тоской. Отец – сельский парень, мечтавший о легких деньгах, но увязавший в трясине своих иллюзий. А я – их ошибка, которую нельзя исправить.

Первые три года – туман. Больницы, белые стены, запах антисептика, въевшийся в кожу. Я лежал, уткнувшись лицом в подушку, и ждал. Ждал ее голоса. Мама дала мне мешочек с монетами для таксофона. «Звони, когда станет невмоготу», – сказала она. Но монеты стали моей пыткой.

— Дай-ка сюда! – старшие мальчишки вырвали мешочек из моих рук. Их смех резал уши, как ржавая пила. Я бегал за ними, спотыкаясь о кафельный пол, падая, разбивая колени в кровь. А они перекидывали его друг другу, как мячик. Их рты растягивались в ухмылках.

По моему лицу катились жгучие слезы, которые я не мог контролировать. Они текли по щекам, оставляя на коже соленые дорожки, смешивались со слизью из носа. Я чувствовал, как они обжигают, как кислотой. Потом что-то во мне сломалось.

Я остановился. Глаза стали мокрыми от слёз, но внутри – холод. Лицо исказила гримаса, которую я сам не видел, но почувствовал, как кожа натянулась, как мышцы свело судорогой. Они отшатнулись. Отдали монеты.

Но когда я набрал номер, в трубке – только гудки. Мама не дождалась. Ей уже было некогда. Я прижался к холодному стеклу окна и смотрел, как ее силуэт растворяется в ночи. Дом был пуст. Тишина звенела в ушах, как колокол».

Больничные коридоры распадались перед Джоном на куски, как смытая дождем акварель. Дети – вереницы бесплотных теней – перебрасывались мешочком с монетами, и их смех рассыпался стеклянным звоном. Но самое страшное было в том, чего Джон не видел – их лиц просто… не было. Там, где должны были быть носы, рты, брови, зияла плоская, размытая пустота. Как будто кто-то взял мокрую тряпку и стер черты, оставив лишь бледные пятна кожи.