Книга Вор, страница 209 – Владимир Росс

— Как скажете, док.

Едва ли в нем пошатнулись убеждения касательно средств лечения, но сторож, дождавшись ухода грозной фигуры санаторных владений, не замедлил вернуть гостя в истинную веру.

— Козел старый!

— От чего такая любовь? — заинтересовался Сэм, развязывая деду язык предложенной сигаретой.

— Это запросто, — поудобней располагаясь на стуле, закурил блюститель санаторного покоя. — Слышал я как-то, что они пьяные про ответственность свою несли. Над клятвой смеялись этому… как его… Гиппократу. Говорили, что люди глупы и, мол, не знают, чему тот учил.

— И чему же он учил?

— А у меня записано, — похвастал сторож. — Я всем своим внукам и детям показал.

— Говори.

Дед вытащил из тулупа засаленный блокнот.

— Сейчас-сейчас…, — обличитель зашуршал страницами. — Есть такое дело! Привожу дословно, — предупредил он и торжественно процитировал: — «Медицина часто утешает, иногда облегчает, редко исцеляет». Каково?!

— Сволочь, — согласился Сэм. — Наливай.

Так начался в «Бору» незапланированный тайм-аут… Третий день Сэмэн героически обхаживал друга, чередуя свято соблюдаемый ритуал «огненного впрыскивания» с новыми, непривычными для его простоватой натуры обязанностями сиделки. Все сомнения относительно течения болезни разрешались с приходом сторожа, наработавшего за пятнадцать лет санаторной выслуги свою систему исцеления.

— Бледноват, — говорил он, глядя на Юрия. — Водкой здесь не отделаться, — и выдавал рецепт: — «Кагорчика» нагреть и с перцем три раза в день по стакану.

Приносимые медперсоналом лекарства пестрели в мусорке красивой, но отвергнутой грудой.

— Вот видите, — радовался главврач, не налюбуясь на румянец, пышущего здоровьем Кристалла, и назидательно оглашал: — Выполнять предписания врача — залог выздоровления. А алкоголь — это яд.

Разумеется, столь пристальное внимание и заботливая опека вели к неминуемому улучшению. Весь пятый день Юрий провел бодрствуя, и излучал из-под одеяла вполне здоровую ауру. Одна беда — отсутствие аппетита. Он упорно отказывался от местной пищи, не соблазнялся деликатесами, ежедневно таскаемыми другом и лишь печально улыбался, отворачиваясь от пармского сыра, королевских креветок и черепашьих супов так же, как от санаторных «макарон по-флотски».

Спасительный выход из сложившейся проблемы родился в пылу ожесточенного спора.

— Медовухи бы… — мечтательно протянул сторож. — Было у меня такое, неделю ничего не ел. Только медовухой и спасся.

— Ты, хрыч старый, и антифризом бы спасся — насупился Сэм. — А тут уже и от воды отказываются.

— Ну ты это, тише будь, бандюга, — запротестовал дед, — я тож от всего нос воротил, чуть не помер. И главное чуял, что хочу чегось, а понять не мог. Сосед, святой человек, вмиг сообразил. «Неси, — говорит жене, — медовуху. Она оживит». Точно! Я ее больше всего любил, но сообразить в болезни не мог. Как глотнул — что заново родился. Эх, медовуха…

— Медовуха… А если бы ты дерьмо любил, тоже наказывал бы других им пичкать?

Такого оскорбления, как сравнить медовуху с дерьмом, дед не вынес и, возмущенный, с проклятиями удалился, а Сэм, часок поразмыслив, ухватил из рассказанного свою мораль.

Замерзший в будке дед уже подумывал было о предлоге вернуться «для сугреву» мировой, как из темноты спящей здравницы выскочил «Паджеро» и, пролетев в наспех раскрытые ворота, вновь исчез в ночной мгле.