Книга Когда молчат гетеры, страница 110 – Алексей Небоходов

На крыльце она замерла, глядя на тяжёлую дубовую дверь с кованым кольцом вместо ручки. Когда-то, маленькой девочкой, она боялась прикасаться к этому кольцу — оно казалось слишком холодным, слишком тяжёлым для детской руки. Теперь она протянула руку и постучала — три раза, с паузами, как учила когда-то тётка. «Три стука — для родных, — говорила Клавдия Антоновна, — чужие стучат по-другому».

За дверью послышались шаги — медленные, с характерным постукиванием, словно человек опирался на трость. Затем скрип половиц, звук отодвигаемой щеколды. Дверь открылась, и на пороге возникла высокая фигура в тёмном платье, с платком на плечах.

— Здравствуй, тётя Клава, — сказала Ольга, чувствуя, как дрожит голос. — Это я…

Дом материной сестры пахнул сухими травами, печным теплом и чем-то неуловимо древним, словно сами стены впитали запахи нескольких эпох. Ольга переступила порог, и половицы отозвались знакомым скрипом. В полумраке прихожей тётка казалась выше и тоньше — высокая фигура в тёмном платье, с острым, внимательным взглядом, плечи укрыты серой шалью. Она не выказала ни удивления, ни особой радости — лишь чуть заметно кивнула, словно племянница приходила к ней каждую неделю, а не появилась впервые за несколько лет.

— Проходи, — сказала Клавдия Антоновна, отступая в сторону. — Замёрзла, поди. Зима нынче суровая.

Эти простые слова прозвучали с той особой интонацией, которая была присуща только тёте Клаве — одновременно будничной и значительной, словно говорила она не о погоде, а о чём-то куда более важном.

Ольга шагнула в прихожую, и дверь за спиной закрылась с глухим стуком. Тётка заперла её на два оборота ключа, задвинула щеколду и только потом обернулась к племяннице.

— Раздевайся и проходи. Чаю поставлю.

В тесной прихожей Ольга стянула промокшие туфли, пристроив их рядом с валенками тётки на старой газете у порога. Руки дрожали, когда она расстёгивала пуговицы пальто. Сумка, которую она поставила на лавку, казалась теперь странно чужой — свидетель той, московской жизни, оставленной несколько часов назад.

— Иди в комнату, там теплее, — Клавдия Антоновна говорила, не глядя на племянницу. — Печку утром топила, тепло ещё.

Ольга прошла в главную комнату и замерла на пороге. Здесь время словно остановилось, смешав в причудливом единстве два мира — советский, официально дозволенный, и другой, скрытый, тайный.

На стене висел портрет Сталина — тот, что печатали в газетах последние годы перед его смертью. Строгий взгляд вождя был направлен чуть в сторону, словно он наблюдал за всеми, входящими в комнату. Но прямо под ним, на узком комоде с резными ножками, стояли пучки сухих трав, перевязанных нитками, — зверобой, чабрец, полынь. Рядом — аккуратно разложенные на белом полотенце какие-то корешки и тёмные, похожие на камешки предметы, которые Ольга не могла опознать.

Углы комнаты купались в мягком электрическом свете — настольная лампа с зелёным абажуром заливала пространство ровным сиянием. На комоде, рядом с пучками трав, лежала свежая «Правда», а над ней, на стене, висела маленькая иконка в потемневшем окладе. Тётка не пыталась скрыть святыню — электрический свет делал одинаково заметными и официальную советскую печать, и запретный религиозный символ.

— Садись к столу, — Клавдия Антоновна прошла в дальний угол комнаты, где на низком столике стоял самовар. — Сейчас чаю согрею.