Книга Когда молчат гетеры, страница 107 – Алексей Небоходов

Вагон встретил её промозглым холодом — не тем бодрящим морозом, что царил на улице, а затхлым, застоявшимся, впитавшимся в деревянные скамейки и металлические поручни. Пахло мокрой одеждой, дешёвыми папиросами и квашеной капустой — кто-то из пассажиров вёз домашние заготовки.

Ольга опустилась на скамейку у окна, положив сумку на колени. Стекло покрывал узор из морозных цветов, сквозь который едва просматривалась платформа. Снаружи сновали люди — женщины с тяжёлыми сумками, мужчины в потёртых пальто, дети, цепляющиеся за материнские руки. Обычная публика пригородных поездов: рабочие, возвращающиеся с московских заводов, служащие, едущие на дачи проведать родных, старушки с авоськами.

«Клавдия, тётя Клава, — думала Ольга, глядя на своё размытое отражение в оконном стекле. — Сестра мамы. Единственный человек, который остался от той, прошлой жизни. Где я была просто дочкой Михаила и Натальи Литариных, а не тем, чем стала».

В памяти возник образ тётки — высокой, худой женщины с острым взглядом, способным проникать прямо в душу. Клавдия всегда держалась особняком от их семьи, предпочитая жизнь в старом доме в Мамонтовке суете Москвы. Отец не вернулся с фронта, и они с матерью жили вдвоём, редко навещая родственников.

Но когда Наталья слегла прошлым летом, именно Клавдия приезжала каждый день, приносила травы и настои, читала заговоры над постелью умирающей. Помогло, однако же все равно что-то стало не так, особенно после озвученного тёткой предложения переехать к ней. Ольга тогда отказалась — гордо, с той самоуверенностью, которая бывает только у юности, убеждённой в своей неуязвимости. Москва казалась единственным местом, где можно было стать кем-то, а не раствориться в тихой провинциальной жизни.

Электричка дёрнулась и медленно, со скрипом, тронулась. Колёса застучали по рельсам, выбивая ритм, похожий на дробь барабанщика, задающего шаг уставшему полку. Ольга почувствовала, как напряжение, державшее её в тисках с утра, немного отпустило. Теперь она в движении, и это давало иллюзию безопасности.

На соседней скамейке устроилась пара — мужчина лет пятидесяти в потёртом драповом пальто и молодая женщина с кокетливой шляпкой, сдвинутой набок. Они говорили тихо, но в тишине вагона голоса были отчётливо слышны.

— Сказали, что на следующей неделе будут давать бананы в «Гастрономе» на Сретенке, — говорила женщина, склонившись к спутнику. — Нужно прийти пораньше, занять очередь.

— Опять эти очереди, — проворчал мужчина. — Всю жизнь в очередях стоим. За хлебом, за колбасой, за справками…

— Бананы раз в год привозят, — укоризненно произнесла женщина. — А ты внуку обещал.

Ольга отвернулась к окну, но продолжала невольно прислушиваться. Обыденность разговора, его простота и житейская конкретность оттеняли хаос её собственных мыслей. Мила мертва, задушена в собственной комнате. Алина в больнице, между жизнью и смертью. А она едет в электричке, спасаясь от неведомой опасности, с номером телефона майора в кармане и страхом.

Напротив сидел пожилой мужчина с седыми усами, погружённый в чтение «Правды». Газетный лист шуршал при каждом перевороте страницы. Иногда он поднимал глаза и бросал взгляд в её сторону — обычный, ничего не значащий взгляд попутчика. Но каждый раз сердце Ольги сжималось от страха. Что, если он следит за ней? Что, если все в этом вагоне — агенты, отправленные теми же людьми, что убили Милу?