Книга Когда молчат гетеры, страница 109 – Алексей Небоходов

Ольга осторожно спустилась с платформы, чувствуя, как каблуки скользят по обледенелым ступенькам. Внизу тропинка разделялась — одна уходила влево, к центру посёлка, другая, едва заметная под снегом, — вправо, в сторону старых дач.

Дом тётки стоял на окраине Мамонтовки, почти у самого леса — старый, ещё дореволюционной постройки, с мезонином и резными наличниками. Ольга помнила дорогу, хотя не была здесь уже несколько лет. Что-то всегда удерживало её от визитов — то ли страх перед тёткиной проницательностью, то ли нежелание объяснять свою жизнь, то ли просто недостаток времени, который всегда можно найти, если очень нужно.

Она пошла по правой тропинке, едва различимой в сумерках раннего зимнего вечера. Снег скрипел под ногами, ветер бросал в лицо колкие снежинки. Ноги, обутые в лёгкие городские туфли, мгновенно промокли и замёрзли. Каждый шаг отдавался болью в сведённых холодом пальцах.

Ольга шла, опустив голову и борясь с ветром, который, казалось, нарочно дул в лицо, не давая идти. Мысли путались, возвращаясь к утреннему допросу, к словам Терняева о «Гетере», к фотографиям на столе в его кабинете. «Мила… бедная Мила, — стучало в голове. — И Алина… Что с ней сейчас? Выживет ли?»

И что сказать тётке? Как объяснить внезапный визит, испуганный вид, сумку с вещами? Сказать правду? Но правда была слишком страшной, слишком грязной. Клавдия Антоновна всегда отличалась строгостью нравов. Что она скажет, узнав, чем занималась племянница на «культурных вечерах»?

Тропинка постепенно расширялась, превращаясь в узкую улочку. По обеим сторонам стояли дома — некоторые новые, построенные в последние годы, другие старые, пережившие вторую или третью смену хозяев с дореволюционных времён. В окнах горел электрический свет, но кое-где мерцали и свечи — в посёлке часто случались перебои с напряжением.

Посёлок жил своей жизнью — где-то лаяли собаки, из открытой форточки доносились звуки патефона, на крыльце соседнего дома мужчина колол дрова, методично опуская колун на поленья.

Дом тётки показался неожиданно — Ольга свернула за угол и вдруг увидела его, стоящий особняком от других построек. В памяти он представлялся больше, внушительнее, а сейчас выглядел почти обыденно — старый деревянный сруб, потемневший от времени, с высоким крыльцом и узкими окнами, прикрытыми ставнями.

Но было в нём что-то особенное — то ли резные наличники с узором из дубовых листьев, то ли высокая крыша со скатами, покрытая снегом, то ли дым, поднимающийся из трубы ровным серым столбом на фоне темнеющего неба.

Ольга остановилась у калитки, перевела дыхание. Снег продолжал падать, оседая на волосах и плечах. Ноги совсем закоченели, пальцы рук, сжимающие ручку сумки, утратили чувствительность. Но дело было не только в холоде — внутри нарастала тревога, почти паника. А вдруг тётки нет дома? А вдруг она не захочет помочь? А вдруг за ней следили, и теперь она привела опасность к порогу единственного близкого человека?

Дым из трубы давал надежду. Ольга сделала глубокий вдох и толкнула калитку. Петли скрипнули, и звук этот показался невыносимо громким в тишине зимнего вечера.

Дорожка к дому была расчищена от снега — узкая полоса темнела среди белизны, ведя к крыльцу. Ольга пошла по ней, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. С каждым шагом дом становился всё ближе, всё реальнее — не воспоминание из детства, а настоящее прибежище, последняя надежда.