Книга Когда молчат гетеры, страница 143 – Алексей Небоходов

Перо замерло. Можно ли так прямо называть имена? Терняев посмотрел на портрет Ленина, висевший на стене. Глаза вождя словно говорили: «Пиши, товарищ. Правда — революционна». Или это был голос отца, старого большевика, всегда верившего, что настоящий коммунист не должен бояться правды?

«Целью операции, согласно полученным документам, являлся сбор компрометирующих материалов на высокопоставленных лиц партийного и государственного аппарата. Для этой цели использовались агенты женского пола, внедрённые в окружение объектов через систему так называемых "литературных вечеров", организуемых на даче в посёлке Валентиновка».

Он сознательно избегал конкретики, не упоминая имя Кривошеина, не называя должностных лиц, становившихся объектами разработки. Позже, если потребуется, предоставит все имена и детали. Но сейчас главное — обозначить суть, чтобы дело перешло туда, где ему и следует быть — наверх, в руки тех, кто имеет полномочия решать подобные вопросы.

«В ходе расследования также выявлено, что за последние два месяца четыре агента женского пола, задействованные в операции "Гетера", погибли при обстоятельствах, формально не связанных между собой, но имеющих признаки спланированных ликвидаций».

Перечислил имена, даты, обстоятельства смерти — сухие факты, за которыми стояли оборвавшиеся жизни. Молодые женщины, искавшие своё место под солнцем, обманутые, использованные и выброшенные, когда стали ненужными. Как Вера. Всегда — как Вера.

Глядя на чёрные буквы, выстраивающиеся в ровные строчки на белом листе, Терняев не мог отделаться от мысли, что пишет своего рода покаяние. Не перед начальством, а перед теми женщинами, чьи судьбы перечислял. Перед Верой, чьё имя давно стёрлось из протоколов, но не из памяти. И перед самим собой — тем молодым лейтенантом, который когда-то верил, что служит справедливости.

«Учитывая высокий уровень вовлечённых лиц, масштаб операции и потенциальные политические последствия, считаю необходимым доложить о данной ситуации руководству КГБ для принятия решения на соответствующем уровне».

Последние строки Терняев писал с нарастающим чувством внутреннего освобождения. Тяжёлый груз, годами лежавший на плечах, понемногу ослабевал. Он делал единственно верное, что мог сделать честный сотрудник в его положении. Выносил вопрос на уровень, где должны приниматься такие решения. Снимал с себя ответственность за то, что произойдёт дальше.

А что произойдёт дальше? Майор не позволял себе задумываться. Его дело — доложить. Остальное — не его уровень. Система решит.

Ручка коснулась бумаги в последний раз — короткая, чёткая подпись с характерным росчерком. Он медленно промокнул чернила, дождался, пока высохнут, и аккуратно сложил лист вдвое, затем ещё раз. Поместил в конверт с надписью «Лично» и запечатал сургучной печатью с грифом своего отдела.

Встав из-за стола, Терняев почувствовал лёгкое головокружение — сказывались бессонные ночи над делом, напряжение последних дней. Бросил взгляд на часы — половина четвёртого утра. Можно было подождать до рабочего дня, сдать докладную через обычные каналы. Но что-то подсказывало: промедление может стоить ещё одной жизни.

Следователь спустился по лестнице в вестибюль главного здания на площади Дзержинского. Ночная смена дежурила в полусонной тишине. Офицер у стола поднял голову от бумаг, удивлённо приподнял брови, но, узнав Терняева, лишь козырнул: