Книга Когда молчат гетеры, страница 142 – Алексей Небоходов

Терняев вспомнил другие фотографии — Милы Файман с синяками от пальцев на шее, Алины Морозовой с разбитой головой, Нины Кравцовой, лежащей на асфальте после «падения» с четвёртого этажа. И снова — Ольги Литариной, чьи испуганные глаза так напоминали глаза Веры пятнадцать лет назад.

Неужели всё повторится? Неужели ещё одна женщина погибнет, став разменной монетой в играх власть имущих?

Майор КГБ поднялся и подошёл к окну. Стекло отразило его силуэт на фоне ночной Москвы — редкие огоньки в окнах, снег, падающий крупными хлопьями. Город спал, не подозревая о тайных войнах, которые велись в его недрах.

Он повернулся и взглянул на портрет Ленина, висевший на стене кабинета. Стандартное изображение — великий вождь революции на трибуне, с характерным жестом поднятой руки. Взгляд его, казалось, следил за каждым движением, оценивая, взвешивая, вынося приговор.

Что бы сказал Ленин, если бы узнал, во что превратилась созданная им система? Что сказал бы о людях, использующих государственную машину для сведения личных счётов, для устранения неугодных, для прикрытия своих преступлений?

«Для чего мы делали революцию?» — этот вопрос звучал в голове Терняева с интонациями отца, старого большевика, прошедшего Гражданскую. Отец умер в прошлом году, так и не разочаровавшись в партии. Каждое воскресенье сын приходил к нему, слушал истории о первых годах Советской власти, о том, как они верили в идеалы, верили в справедливость, верили в новый мир, который строили на руинах старого. И где теперь эта справедливость? Где эти идеалы?

Взгляд следователя скользнул по своим рукам — чистым, ухоженным, с аккуратно подстриженными ногтями. Рукам, которые пятнадцать лет назад подписали смертный приговор Вере. Рукам, которые сейчас могли либо спасти жизнь Ольги Литариной, либо позволить ей разделить судьбу остальных «гетер».

И решение пришло само собой, простое и ясное, как всё, что действительно важно.

Терняев придвинул к себе чистый лист бумаги с грифом «Совершенно секретно». Перьевая ручка замерла над белизной, оставляя едва заметную тень — словно даже она сомневалась, стоит ли доверить бумаге то, что он собирался написать. Пальцы слегка подрагивали, хотя в кабинете было тепло. Это дрожь решимости, а не страха, убеждал себя майор, ощущая, как внутри разворачивается то особое состояние ясности, которое приходит только после принятия трудного, но единственно верного решения.

«Председателю Комитета государственной безопасности при Совете Министров СССР генералу армии товарищу Серову И.А.» — вывел он ровным почерком в правом верхнем углу. Затем, после паузы, аккуратно вписал ниже, посередине: «Докладная записка».

Слова ложились на бумагу одно за другим, выстраиваясь в строгие формальные конструкции, за которыми пульсировала живая боль открытия. Терняев писал размеренно, с педантичной точностью формулируя каждую мысль. Официальный язык давал странное успокоение — словно старый, разношенный мундир, который надеваешь в моменты неуверенности, чтобы почувствовать защиту системы.

«В ходе расследования обстоятельств смерти гражданки Файман М.С. выявлена информация о существовании спецоперации под кодовым названием "Гетера", проводимой специальным подразделением КГБ под руководством майора Августовой С.И.»