Книга Когда молчат гетеры, страница 209 – Алексей Небоходов

Снимок был сделан в полутёмной комнате, но детали различались достаточно чётко, чтобы не оставалось сомнений в характере происходящего. Маленков рефлекторно протянул руку, чтобы перевернуть фотографию, но Хрущёв остановил его, накрыв снимок ладонью.

— Не стоит, Георгий Максимилианович. Это не единственная копия.

Он выложил ещё несколько фотографий, затем перешёл к бумагам — машинописные листы с грифом «Совершенно секретно».

— А вот расшифровки записей ваших бесед с этой девушкой. Удивительно, сколько государственных тайн можно выболтать в постели, не так ли?

Маленков открыл рот, собираясь что-то сказать, но Хрущёв продолжил, не давая вставить ни слова:

— И, конечно, показания других участниц «Гетеры». — Хрущёв выдержал паузу, наблюдая, как собеседник нервно сглотнул. На самом деле Кривошеин молчал на допросах, как партизан, но Маленкову знать об этом было необязательно. — Драматург оказался очень… разговорчивым. Назвал всех, с кем вы встречались, когда, где. Даже ваши, скажем так, особые предпочтения описал в таких деталях, что следователь краснел.

Теперь Хрущёв повернулся к Булганину, чья маска невозмутимости начала трескаться — на лбу выступили капли пота, борода едва заметно подрагивала.

— Николай Александрович, для вас тоже есть интересные материалы. — Он открыл вторую папку и извлёк новую порцию фотографий. — Вот вы с Милой Файман на правительственной даче в Сочи. А вот — в Валентиновке. И ещё — кажется, это ваш кабинет в министерстве?

Хрущёв методично выкладывал снимки, давая Булганину рассмотреть каждый, впитать детали, осознать масштаб катастрофы. Лицо министра обороны оставалось неподвижным, но взгляд становился всё более напряжённым, дыхание — всё более тяжёлым.

— Девочка была очень исполнительной, — продолжал Хрущёв почти задумчиво. — Записывала все ваши разговоры после встреч. Особенно интересны рассуждения о военной доктрине и перспективах реорганизации армии. Очень ценные сведения для наших, скажем так, зарубежных партнёров.

Булганин стиснул зубы так, что на скулах обозначились желваки, но промолчал. Любое слово сейчас будет использовано против него — он это понимал.

Хрущёв умолк, постукивая пальцами по столешнице.

— Видите ли, товарищи, — продолжил он, растягивая слова, — через неделю пленум. Важнейший момент в жизни партии. И было бы прискорбно, если бы эти материалы стали предметом обсуждения.

Маленков наконец обрёл голос:

— Никита Сергеевич, нельзя же так… Это же клевета. Кривошеин — аморальный тип, его показаниям нельзя верить. А эти фотографии… мало ли что можно сфабриковать…

Хрущёв поднял руку, и Маленков осёкся, как школьник, прерванный учителем.

— Георгий Максимилианович, не усугубляйте положение отрицанием очевидного. — Голос звучал почти по-отечески, но глаза оставались холодными, как вода в проруби. — Мы все здесь взрослые люди. Все понимаем, что происходит.

Он щёлкнул выключателем настольной лампы, и яркий свет упал на разложенные фотографии, безжалостно обнажая то, что предпочли бы скрыть оба визитёра.

— Вы, Георгий Максимилианович, — продолжил Хрущёв, глядя прямо в глаза Маленкову, — либо тихо займёте должность министра электростанций, либо я предам это дело огласке.

Маленков сглотнул, кадык дёрнулся. Второй человек в государстве в одно мгновение превращался в рядового министра — падение столь стремительное, что у любого закружилась бы голова.