Книга Когда молчат гетеры, страница 54 – Алексей Небоходов

— Говорят, батоны не завезли, — обратилась старушка, повернув морщинистое лицо. — Только чёрный и белый кирпичом. А так хотелось внуку гостинец.

— Да, зимой с поставками всегда хуже, — вежливо ответила Ольга, стараясь не втягиваться в разговор.

Очередь двигалась медленно. В такие моменты, стоя среди обычных советских граждан, Ольга особенно остро чувствовала раздвоенность своей жизни. Днём — обычная девушка, каких тысячи в Москве, с пустым кошельком и стоптанными туфлями. Ночью — «античная гетера» на даче Кривошеина, под пьяными взглядами партийных бонз. И кто из них настоящая? Иногда ей казалось, что настоящей уже давно нет, а осталась лишь маска, прилипшая к лицу так прочно, что стала неотличима от кожи.

Наконец подошла её очередь. Полная продавщица в белом халате и накрахмаленной наколке устало посмотрела:

— Вам чего?

— Буханку чёрного, пожалуйста.

Хлеб оказался тёплым, только из печи. Ольга прижала его к груди, чувствуя, как тепло проникает сквозь бумагу и пальто. Что-то домашнее и настоящее было в этом ощущении, и на мгновение стало спокойнее. Простые вещи, простые радости — вот что держало её на плаву.

Обратная дорога заняла больше времени — усталость навалилась с новой силой, ноги вязли в снежной каше. Подъём по лестнице на второй этаж отозвался болью в коленях. Ольга остановилась перед своей дверью, достала ключ и замерла. Изнутри доносились звуки — лёгкий скрип половицы, шорох бумаги. Кто-то был внутри.

Она осторожно повернула ключ и толкнула дверь. В комнате, у письменного стола, стоял Лёва Поспелов, сын Аллы Георгиевны.

— Лёва? — Ольга не смогла скрыть удивление. — Что ты здесь делаешь?

Молодой человек вздрогнул, словно его поймали за чем-то предосудительным. На узком лице отразилось сразу несколько эмоций — смущение, радость, испуг.

— Ольга! Я… я твою лампу починил. Ту, что на столе, — он показал на настольную лампу с зелёным абажуром, которая уже несколько дней не работала. — Мама сказала, что ты жаловалась.

Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, руки испачканы чернилами — видимо, сразу после ночной смены в типографии. Лицо осунулось от усталости, глаза покраснели от недосыпа. Непослушные тёмные волосы торчали во все стороны.

— Спасибо, — Ольга закрыла за собой дверь, пытаясь сдержать раздражение. Она ценила своё уединение, а Лёва вторгся в её пространство без спроса. Но он всегда был таким — услужливым до навязчивости, особенно по отношению к ней.

— Проводка в патроне перегорела, — торопливо объяснял он, показывая на лампу. — Я заменил, теперь должно работать. И ещё…

Лёва порылся в кармане потёртого пиджака и достал небольшой свёрток в газетной бумаге.

— Это тебе. Сахар. Настоящий, кусковой. Мне в типографии дали за ударную работу, — он протянул свёрток, и Ольга заметила, как дрожат его пальцы.

Стыд и благодарность смешались в ней поровну. Она знала, что сахар — роскошь, особенно кусковой. Знала, что Лёва мог отнести его матери, которая любила сладкий чай. Знала, что это для него жертва. И всё же приняла свёрток — сахар действительно был нужен.

— Спасибо, Лёва. Не стоило волноваться.

— Что ты, какое волноваться, — он смущённо улыбнулся, обнажив чуть кривоватые, но удивительно белые зубы. — Мне в радость.

Он стоял посреди комнаты, явно не решаясь уйти, но и не находя слов. Взгляд скользил по полу, по книжным полкам, по занавескам — куда угодно, лишь бы не встретиться глазами с Ольгой.