Книга Когда молчат гетеры, страница 68 – Алексей Небоходов

Сердце замерло на мгновение. Константин Кириллович Кривошеин — имя, которое произносили с придыханием даже педагоги. Драматург, член редколлегии журнала «Театр», человек, который одним словом мог определить судьбу выпускника. По коридорам ходили шёпотом передаваемые истории о том, как один его звонок превращал вчерашнего студента в актёра Малого театра, а молчание оборачивалось ссылкой в провинцию, в какой-нибудь Тамбов или Вологду, где можно было похоронить любой талант.

— Ольга, дыши, — сказала Вера Степановна, преподавательница по сценической речи, поймав испуганный взгляд. — Просто играй так, как репетировали. Забудь, что они там.

Но забыть было невозможно. Она чувствовала, как подрагивают пальцы, когда в последний раз поправляла воротничок. В коридоре кто-то играл на расстроенном пианино мелодию из первого акта — печальную, предвещающую драму. Где-то в глубине здания стучали молотком, заканчивая декорации.

— Ты готова? — подошла артистка, игравшая Машу, уже в тёмном платье и со скучающим выражением лица своей героини. — Не трясись так. Это же Чехов, а не приговор.

Ольга кивнула, не в силах произнести ни слова. Спектакль «Чайка» был её личной кульминацией. Ей досталась роль Нины Заречной — та самая, о которой она мечтала с самого начала. Монолог о мировой душе, о людях, львах, орлах и куропатках она репетировала до хрипоты, до слёз, до полного изнеможения. И теперь от того, как весь курс сыграет этот спектакль, а особенно она — свою роль, зависела вся её будущая жизнь.

Звонок прозвенел трижды — предупреждение для зрителей. Гул в маленьком зале постепенно стих. Ольга встала за кулисами, закрыла глаза и сделала глубокий вдох, как учил профессор Елдашкин: «Вдохните роль, выдохните себя».

Когда она вышла на сцену в первом акте, всё исчезло — и страх, и зал, и экзаменационная комиссия. Осталась только Нина, её надежды, её мечты, её трагедия. Костю исполнял Миша Ковров. В затемнениях между актами Ольга ощущала напряжение комиссии, слышала скрип кресел в зале, где решалась её судьба. Реквизиторы двигались бесшумно, меняя декорации. И когда настал момент монолога о мировой душе, слова, отточенные на бесконечных репетициях, вдруг зазвучали иначе — не заученно, а словно рождались впервые:

— Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы… — Голос звучал негромко, но каждое слово достигало дальних рядов. — Все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли…

Она плохо помнила, как прошли следующие три акта. Только отдельные моменты: возвращение Нины в последнем действии, промокшее пальто, слёзы — настоящие, не актёрские. В ушах шумело, перед глазами плыли цветные пятна от софитов. Когда смолкли последние реплики и опустился занавес, Ольгу колотила дрожь, а на ладонях выступил холодный пот.

Тишина в зале длилась несколько мгновений, а потом раздались аплодисменты — сначала редкие, потом всё более уверенные, перерастающие в овацию. Кто-то свистнул — так неуместно в академическом театре, но так искренне. Занавес поднялся снова, и Ольга вышла на поклон, щурясь от яркого света, не различая лиц в зале. Только когда глаза привыкли, она увидела в первом ряду профессора Елдашкина — высокого седого мужчину с театральными усами и строгим взглядом. Он не аплодировал, но чуть заметно кивнул — высшая похвала, на которую был способен. А рядом сидел мужчина лет сорока с небольшим, в дорогом костюме, с породистым лицом и проницательным взглядом.